Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

– Не совсем, – мягко сказал Скрип.

Полицейский повертел паспорта в руках, и с кислой гримасой вернул обратно.

Ополченцы, разложив документы по карманам, стояли возле «бобика», будто ожидая, что им дадут конфет.

– Чего стоим? Свободны! – сказал полицейский, и вдруг закрыл дверь.

Выяснилось, что они всё умеют.

Вострицкий не мог себе уложить в башке: ну как так.

Все они были моложе его, он их, так или иначе, наблюдал – кого коротко, кого несколько лет подряд, – и никто из них не намекнул даже, что не только стрельба по движущимся целям входит в число их интересов – но и, к примеру, постройка бани.

Абрек с Худым, изучив стены, которые вместе с крышей сгнили, с искренним сожалением сообщили, что баню сносить надо целиком, без пощады.

Вострицкий с бабкой, взяв Скрипа, съездили до ближайшего рынка за досками, шифером, кирпичом – но получилось, что выбрал и закупил всё Скрип, торговавшийся с такой страстью, словно внутри одного казаха мирно жили ещё и еврей с татарином.

«…они ж хохлы», – вспомнил Вострицкий.

– Мы ж хохлы, – словно расслышав его мысли, засмеялся Скрип.

На следующий день Дак уже деловито размечал брёвна, выбирая чаши и пазы.

«А что они ещё умеют тогда? – думал Вострицкий. – Какие ещё могут открыться в них навыки?»

Под вечернюю самогоночку Вострицкий взял и спросил: а правда, колитесь, раз уж так.

Никто не стал отшучиваться, каждый лениво подумал, и Скрип первым, словно давно ждал вопроса, а его за четыре года так и не спросили, признался, что немного играет на скрипке, но гораздо лучше вышивает, – «…не вру, бабуля научила», – а вообще он зарабатывал тем, что ставил железные двери, пока учился в институте на юриста.

Вострицкий залип, стремясь соединить полученные сведения воедино и соотнести их с наглым и весёлым казахом – между прочим, профессиональным боксёром, бравшим чемпиона Украины по юниорам, о чём Скрип умолчал, как о само собой разумеющемся.

Абрек сказал, что вообще-то он ветеринар, и работу свою любит, но в силу жизненных обстоятельств периодически возвращается в армию, и в иные родственные структуры.

Между тем, Абрек был профессиональный «солдат удачи», с опытом выживания в северной Африке и на ближнем Востоке, но, когда его спрашивали об этом, он задумчиво приоткрывал рот, безмолвно пытаясь поймать нужную ноту, и вскоре грустно отмахивался:

– Это как «Тысяча и одна ночь» – начнёшь рассказывать, сам себе надоешь. После.

Дак имел корочки тракториста какого-то там разряда, и ещё разряд по плаванию.

– А баня-то? Баню-то откуда? – не унимался Вострицкий.

Дак искренно пожал плечами, словно ему было лет 120, и он забыл, в какой жизни подсмотрел ещё и про это.

– С батей строили. Дядьке, – вспомнил он наконец.

Худой дождался, когда бабушка Вострицкого выйдет посмотреть на раскудахтавшихся кур, и сообщил, что умеет готовить любые виды наркотиков. А отучиться он нигде не успел, потому что, едва закончив играть в солдатики, сразу перешёл в наркоманы, а оттуда в тюрьму.

– А потом обратно играть в солдатики, – завершил Скрип.

Худой шутку не поддержал и даже не откликнулся. Он был чем-то опечален.

Пили ополченцы словно нехотя – каждый в силу определённых причин. Скрип – оттого что знал про себя: быстро пьянеет. Дак – не получал искомого удовольствия; и вообще он скучал за девками, и на любую проходящую мимо дома женскую особь косился, рискуя упасть с крыши. Абрек и Худой – предпочитали иные удовольствия, о чём Вострицкий странным образом до сих пор не догадывался.

Но несколько дней спустя к ним в гости заехал из районного центра его дядька – бабкин племянник.

Банька росла как на дрожжах, всё пахло молодостью, по́том, стружкой, огурцами; соседи зачастили с поводом и без полюбоваться на работу.

Бабка Вострицкого чувствовала себя помолодевшей примерно на полвека.

– Ну? Каково? – сразу начала она хвалиться племяннику, едва он вышел из своего немолодого «Ауди».

Племянник тридцать лет отработал начальником районного уголовного розыска; теперь ему было под шестьдесят – но выглядел он безупречно: худощавый, неторопливый, в отлично сидящем костюме, бритый наголо, с бесцветными, тихим кварцевым светом светящимися глазами.

Его знали и уважали не только в районе, но и далеко за его пределами.

Он был совершенно неподкупен. Он был прост в общении. Он был отличный сыщик. И ещё, насколько позволяла ему служба, он был добрым человеком – но догадывались об этом только близкие – как о доброте всякого сильного человека, занимающегося тяжёлой и нервной работой, не предполагающей сентиментальности и уменьшения дистанции с кем бы то ни было.

Он имел ранение – полученное при задержании особого опасного и, надо сказать, всё-таки задержанного преступника; медаль за поимку серийного убийцы; медаль за спасение детей – троих, все до пяти лет, – из горящего дома; и ещё столько приказов и грамот за сотни раскрытых дел, что как раз хватило бы натопить баню. Не имел он только генеральского звания – потому что такие сыскари до генералов не дорастают.

Явление дядьки даже для Вострицкого стало новостью.

«…бабка не вытерпела и позвонила похвастаться», – догадался он.

Ополченцы в эту минуту как раз перекуривали.

Ничего не зная о дядьке, при виде его они немедленно преобразились, – каждый по каким-то своим причинам.

Для начала, по незримым признакам опознав старшего по званию, встали. Оправили одежду и приосанились.

На дядьку они смотрели широко раскрытыми глазами – и только здесь Вострицкий догадался, что каждый из них борется с вдруг нахлынувшим желанием доложиться об обстановке.

Дак тихо задвинул ногой пустую пивную бутылку под лавку.

– Здравствуйте, Алексей Иванович, – сказал лейтенант Вострицкий; до сих пор он звал родственника «дядь Лёшей».

Дядька со всеми приветливо поздоровался; каждый из ополченцев назвался своим позывным – но таким тоном, словно им пришлось вслух признаться о непонятно где подцепленной юношеской болезни.

Негромко, в своей обычной манере, дядька задал несколько простейших вопросов: «…строим?.. по сколько доски покупали?.. Вот как. Молодцы»; отвечали ему все вперебой, торопясь и мешая друг другу.

В десять секунд всё осмотрев, дядька ушёл за бабкой в дом.

Ополченцы, все четверо, обратились глазами к Вострицкому.

– Бабкин племянник, – пояснил он, будто извиняясь.

– Начальник? – спросил Абрек.

– Ну… Типа того, – сказал Вострицкий, и тоже пошёл за бабкой и дядькой.

– Начальник, – сказал Худой утвердительно.

Ещё с порога Вострицкий услышал бабкин голос: она восхищалась внуком, друзьями своего внука, произведёнными работами, и желала, чтоб радость её немедленно была разделена племянником.

– Хорошие ребята, конечно, – безо всякой иронии, но деловито и добродушно согласился дядя, оглянувшись на входящего Вострицкого. – Абрек-то курит у тебя? – спросил он тут же.

– В смысле? – переспросил Вострицкий.

– Травку, – просто пояснил дядя.

Вострицкого прокололо: наконец он осознал, почему умные глаза Абрека всегда были туманны, а сам носитель этих глаз иногда будто бы плыл под водой, нехотя выныривая на всякий обращённый к нему вопрос, и тут же вновь погружаясь на глубину.

И ведь