Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

гражданских, и передвигались на дешёвой иномарке, выставляя маяки для своей артиллерии возле воинских частей ополчения. Эти, загнанные в тупик, сдались сразу.

Но в машине Лесенцова, когда их везли, они отвечали на вопросы только по-украински и вели себя дерзко.

Однажды Лесенцов всерьёз подумал, что на передовой у многих офицеров шанс остаться в живых, пожалуй, даже выше, чем в городе.

Он дружил с комбатом, который вышел из дома за молоком, – а спустя несколько часов его нашли в ближайшем парке с отрезанной головой, бережно положенной на пенёк.

Знал пять офицеров ополчения, однажды, поочерёдно, в течение двух дней, пропавших навсегда. Об одном из них спустя три месяца дошли вести: сворован, вывезен из города – содержится под стражей в Киеве, обмен не предполагается.

Несколько командиров подорвались вместе со своими машинами.

* * *

Жена Лесенцова была беременна вторым ребёнком.

Дочери Лесенцова шёл тринадцатый год.

Он вывез их сюда из России, когда его донецкой командировке пошёл девятнадцатый месяц.

Дочь устроили в местную школу. Она без труда освоилась там, вскоре став первой ученицей в классе.

Украинский язык здесь преподавали теперь только по желанию. Дочка была единственной на всю школу, кто пожелал. Сказала, что учитель украинского очень грустный.

Певучая мова дочке очень шла. У неё даже выражение лица менялось. Дома она подучивала Лесенцова, а поселившийся с ними Лютик – выросший на Донбассе – поправлял обоих, и потешался надо всем происходящим.

Дочь тоже смеялась: как золотая монетка в копилке.

Лютик отвозил её в школу и привозил обратно.

Свою новую деятельность он считал увлекательной и нужной: обстрелять или подорвать командирскую машину могли в любой день. Дочка нуждалась в охране.

Приезжая с утра в школу, Лютик так и сидел там, внизу.

Скоро его знали уже все учителя и ученики, и он тоже помнил кого надо по именам.

Будучи на восьмом месяце, жена Лесенцова однажды села на кровати и, вслушиваясь в звуки канонады, объявила, что рожать всё-таки будет дома, в большой России.

Лесенцов посчитал, что не вправе спорить с ней.

С утра жена, будто извиняясь, попросила мужа дать машину для отъезда домой завтра же.

Он пожал плечами: «Конечно».

Сидевшая здесь же, на кухне, дочка – сразу как отрезала: «Останусь с папой».

Пробовали уговаривать – ни в какую.

И Лесенцов, и жена были с характером, так что удивляться тут было нечему: наследница.

Договорились, что мама уедет завтра, а Лесенцов не далее чем через десять дней возьмёт отпуск, и приедет с дочкой домой ждать появления братишки.

* * *

Теперь Лютик проводил с дочкой Лесенцова почти всё время.

Утром он накрывал ей завтрак, а вечером делал ужин, – хотя в предыдущей жизни не готовил никогда.

Огромный, круглолицый, краснощёкий – Лютик очень забавно смотрелся на кухне, когда, сверяясь с поваренной книгой, исполнял очередные пожелания командирской дочки.

Таким его никто на свете не знал.

Он сам себе удивлялся – но втайне себе в новом качестве понравился, и хотел, чтоб командир, переезжая, позвал его в Россию.

Как теперь расставаться: после всего случившегося.

У Лютика хоть и не было сестёр с братьями, но имелись и отец, и мать, – но он ухитрился сжиться с Лесенцовым, и даже уехавшая его жена о делах дочки справлялась теперь у Лютика, а не у мужа.

Порой, если Лесенцов задерживался, дочка уговаривала Лютика съездить в армейский тир.

Ей нравилось стрелять. Она стреляла не хуже Лютика. Лютик восхищался ей.

Иногда они просто катались по вечерним, а то и ночным улицам, слушая музыку, – дочка, повинуясь собственному настроению, заказывала песни, и совсем уже не обращала внимания, если где-то вновь начинали стрелять.

«Паджеро» Лесенцова, несмотря на комендантский час, никто не останавливал: его номера все, кому надо, знали тут с последней довоенной весны.

Как-то, возвращаясь на батальонном «бусике» домой, Лесенцов встретился со своей машиной на ночном перекрёстке. Хотел Лютику немедленно оторвать голову, но вступилась дочка: папа, папа, это я, я уговорила его, приказала ему, не ругай его!

Простил, настрого запретив вечерние, после 18, выезды.

В один день, съев в кофейне по пирожному, Лютик с дочкой Лесенцова вышли из кафе; девочка болтала, Лютик, как всегда, внимательно сёк обстановку.

Вылетевшая из-за поворота, притормозила «Хонда», и водитель трижды выстрелил из пистолета в их сторону, – скорей всего, спутав Лютика с Лесенцовым.

Уже заслышав звук тормозов, Лютик успел подхватить девочку, и, уронив её на землю, упасть сверху, спрятав в охапке.

Их было не видно за «Паджеро»; в руке Лютик уже держал стремительно извлечённый ТТ, выцеливая колеса «Хонды» или ноги тех, кто из этой машины мог бы выйти.

Но, взвизгнув, «Хонда» сорвалась с места.

Вскочив, Лютик прицелился, но стрелять не стал: навстречу и вослед «Хонде» двигались другие машины.

Он вернулся к сидевшей на асфальте девочке.

– Цела? – почти крикнул Лютик.

– Они уехали? – спросила она каким-то стеклянным, прозрачным голосом. – …Колени ушибла.

Лютик, сглотнув неповоротливый комок в горле, поцеловал девочку в лоб, в щёки, снова в лоб – как щенка.

Салон их машины был в стекле: одна пуля пробила окна обеих передних дверей навылет. Ещё две ушли выше, попав в стену дома.

Лютик с дочкой Лесенцова собирал осколки, пока не примчался взбудораженный, как никогда, комбат.

На следующее утро Лесенцов взял отпуск, и втроём они выехали домой.

Сидевший за рулём Лесенцов ругал себя самыми страшными на свете словами.

Успокоился, только когда пересекли границу.

* * *

Жена донашивала плод и выглядела величественно.

Она была раздражена – так, словно всё это время вела с отсутствующим Лесенцовым одностороннюю беседу, а, когда он явился, продолжила монолог с того же места, на котором остановилась.

– Посидишь тут, и снова обратно помчишься, – выговаривала она уже на следующее утро по приезду. – И Лютика своего заберёшь?.. Оставил бы хоть Лютика, раз мы совсем одни. Пусть тебя замещает. Он ребёнок совсем.

– Лютик? – переспросил Лесенцов удивлённо.

– Лютик, – подтвердила жена раздражённо. – Ты – безжалостный. А они – добрые. Тебе людей убивать можно. А им нельзя. Ты убил и задними ногами прикопал, как пёс. А они убили и несут на себе. Тебе ничего не будет. А им всё будет.

Лесенцов задумался, разглядывая жену.

«Надо же», – подумал.

Вечером он повёл Лютика в ресторан: просто похвастаться, как тут, в большой России, кормят – Лютик дальше Ростова нигде не бывал.

Она наелись пельменей из оленины и выпили по две рюмки хреновухи: больше вроде как и не нужно было.

Чуть раскрасневшиеся, но трезвые вышли покурить.

Возле ресторана задумчиво стоял с потухшей сигаретой сосед Лесенцова.

Лесенцов забыл, верней, и не знал даже, как того зовут, – но сосед вроде бы раз-другой помогал его жене – в том числе ещё и потому, что учился с ней в одной школе, классом старше. Более того, кажется, был тогда влюблён в неё.

Сосед заговорил с Лесенцовым так, словно они последний раз виделись не далее чем вчера – хотя с их крайней