Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

«Да, дурость, – мысленно соглашался Лесенцов, жмурясь и отирая лицо. – Такая дурость в голове, что до июля можно не дожить. Как я вообще до такого докатился…»

Все эти месяцы ему казалось, что он живёт на другой стороне земного шара.

И хотя Лесенцов часто мотался в Ростов – и даже раз скатался до Москвы, – он всё равно и поверить не мог, что расстояние к его дому – такое малое.

Даже не надо было упираться и сдвигать земную ось. Просто купил билет на самолёт.

В родном городе едва не подгонял таксиста – так спешил.

Таксист всю дорогу разговаривал.

Лесенцов не ответил ему ни слова, и только время от времени косился на щёку сидевшего на водительском месте человека: неужели не чувствует, что я его убью, если он поймает ещё один мигающий светофор и встанет?

Попытался вспомнить, а когда ещё так торопился – и особого выбора не было: конечно, на свидание. К матери своей дочки.

Мужчина порой проживает огромную жизнь, порой – куцую, но этот вдохновенный, щекотный, удивительный комок в груди ощущает считанные разы. Когда идёт к любимой женщине. Когда уходит от нелюбимой женщины. И несколько раз посредине.

И тут вдруг пришло если не подобное – всё-таки иное по составу, – но не менее острое чувство: желание встретиться немедленно, услышать детский голос, прикоснуться – как причаститься.

У него до сих пор имелся ключ от дома, – в конце концов, это была его квартира.

Войдя, он услышал, как дочь спрыгнула с высокой своей кровати, и пробежала несколько шагов по детской комнате.

Распахнулась дверь детской, и она выпорхнула оттуда, стрекоча всеми крылышками, и пролетела ещё несколько метров, – только за два шага до него вдруг смирила лёт, и дошла плавно, как по воде.

По-над водой прозвучало тишайшим шёпотом: «Папа».

Он прикоснулся губами к её темени.

Дочь очень повзрослела.

Из кухни вышла жена и стала возле косяка, с мягкой, едва заметной улыбкой глядя на встречу мужа и дочери.

– Привет, – сказала она негромко, когда Лесенцов поднял взгляд.

Приветствуя жену, он прикрыл глаза – и снова вдохнул запах дочкиных волос.

Жена говорила:

– Ты не можешь быть донецким больше, чем сами донецкие. Девятьсот девяносто из тысячи донецких мужиков не воюют, а, по уважительным причинам, или при полном их отсутствии, съехали прочь с Донбасса, или пережидают по домам.

– Откуда ты это знаешь? – удивлённо спросил Лесенцов.

– Ты сидишь там и ничего не видишь, – сказала жена иронически. – А я ежедневно читаю по три часа: с пяти утра до восьми – обо всём, что там происходит. И всё поняла.

«Она волновалась обо мне», – удивлённо отметил Лесенцов.

Жена отлично умела формулировать.

К тому же, в ней совсем не было сентиментальности – казалось бы, предполагавшейся в женщинах.

В сущности, она была умней Лесенцова.

Скорее всего, жена являлась идеальной женщиной, из числа допустимых в его случае вариантов. Он никого больше не любил, и едва ли был способен полюбить. Не то, чтоб он был не в состоянии жить с женою. Скорей всего, он вообще был не в состоянии жить.

Лесенцов не соглашался:

– Эти десять из тысячи донецких мужиков – русские больше, чем все те, что живут здесь и ничем не платят за своё русское имя. Оно досталось им бесплатно, и, более того, они ещё считают, что имя – так себе, и лучше бы им самим приплатили за него.

– Тоже верно, – легко соглашалась жена, но эта лёгкость предполагала, что у неё имеется в запасе другой довод, или даже целая система доводов.

– Русские тебе не простят, что уехал туда, – говорила она, нарезая к обеду овощи, но на самом деле – словно бы шинкуя самого Лесенцова; голос её звучал в такт уверенному стуку ножа. – Донецкие не простят тебе, что приехал. Вернее, простят только в одном случае: если умрёшь там. А живым не прощают ничего. Всякое благо, как ты знаешь, приводит в ад либо творящего это благо, либо тех, кого он явился спасти. Но вообще – и тех, и других.

– Но, если я буду не холоден, не горяч… – начал Лесенцов.

– Тебя выплюнут, – закончила жена; последнее время она постоянно читала священные книги, разыскивая там какие-то ответы, которые больше не предоставляло ей женское естество и все порождаемые им инстинкты, в молодости заменяющие женщине рассудок.

– Нет, я выплюну себя сам, – сказал Лесенцов.

– Тогда езжай обратно, – легко согласилась жена.

На кухню, неслышная, босиком пришла дочь.

– Ты опять уедешь? – спросила она.

Лесенцов поймал себя на мысли, что, глядя в лицо дочери, с трудом способен различить её черты, и понять, насколько она красива. Вместо этого видел нечто осиянное и расплывающееся, как солнце в глубине воды.

– Я не скоро, – сказал он убеждённо. – Я побуду.

Вечером они возлегли с женой.

Это не происходило между ними очень давно – но они со всем справились; во всех их движениях была известная безупречность – так опытная мать, даже спустя годы, с лёгкостью и за считанные секунды пеленает чужого ребёнка, а руки мужчины вспоминают, как пользоваться снастью, оружием, коробкой передач.

…безупречность присутствовала, а счастье узнавания и удивления – нет.

В лучшем случае происходящее могло разбудить воспоминания – но для всякой пары, прожившей десятилетия, память обращается в минное поле: пошёл собирать букет – ступил в сторону и оказался без ноги: потому что там, где для тебя была радость, у неё – трагедия; а там, где она пережила невиданные страдания, – у тебя вообще ничего нет. «Ты что, забыл, что́ я тогда пережила?» – «Да, забыл». – «Какой же ты…» Ползешь потом с кровавым охвостьем из жил и мышц, волочащимся по траве, и думаешь: а вот зачем меня понесло на ту полянку, чего я там забыл.

Единственно безопасное в семейных взаимоотношениях – подрастающие дети. Само их существование и взросление – территория, на которой можно вести переговоры и хотя бы временно испытывать ощущение мира и благости.

Дочь, слыша с утра из детской комнаты своё имя, – вновь, как солнце в глубине воды, возникала: заспанные глаза, ямочка на подбородке, спутавшиеся волосы… Жена в это время гладила бельё, – и этот запах горячего белья, обожаемый Лесенцовым, совпал с явлением дочери – и сделал его счастливым.

В раю должно пахнуть свежевыглаженным, ещё горячим бельём, а дочь выходить босиком из своей комнаты.

И когда тебе выйдет срок нахождения в раю (а там никто не живёт вечно, Эдем – лишь перевалочный пункт), ты спокойно поднимешься и выйдешь, проведя напоследок рукой по остывающей наволочке, и поднесёшь ладонь к лицу: какая чистота.

– Пап, ты поехал? – спросит дочка в спину.

– Нет-нет, в машине тебя жду. В школу отвезу.

Он действительно отвёз её в школу; и понял, что пора собираться обратно.

Дочка облегчила ему этот шаг, ещё по дороге сказав, что день рождения хочет справлять