Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

В «Ниве» было ещё трое двухсотых.

Двое лежало возле машин на земле.

Подстреленного пулемётчика увёз внедорожник.

Их вызвали через десять минут.

– На приёме, – ответил Вострицкий.

Ему ужасно хотелось водки: целый стакан, можно даже тёплой.

Всё это время он курил одну за другой, разглядывая мёртвых, «Ниву», искорёженную БМП.

– Что у вас? – спросили по рации.

Вострицкий доложил о потерях той и своей стороны.

Спустя минуту его снова вызвали и приказали:

– Отбывайте. Как поняли?

Рядом стоял Калибр:

– Ага. ОБСЕ сейчас приедет. Надо валить. Или с той стороны прилетит… Только бы не подорваться на обратном пути.

Вострицкий некоторое время вглядывался в Калибра, и, тяжело выдохнув, попросил:

– Заводись. Грузите Аиста. Ничего не забудьте…

– Есть, командир, – сказал Калибр, и быстро пошёл, а потом побежал в сторону базы.

– Мороз! – позвал Вострицкий. – Соберите оружие и документы…

– Да какие там документы, – сказал Мороз.

– Ну жетоны. Собери что-нибудь. Пять минут тебе, – сказал Вострицкий, глядя на носок собственного ботинка, измазанный в крови.

Не оглядываясь, он пошёл в сторону базы за своим рюкзаком.

Случившееся с Аистом казалось нелепым и подлым.

«Что я сделал не так? – спрашивал Вострицкий. – Что?..»

Дорогу ему пересекла курица.

Во дворе их базы он встретил обескураженного Калибра. Впервые видел его таким.

– Командир, – сказал Калибр, сглатывая слюну. – Бусик всё. Сдох.

– Как? – не понял Вострицкий.

– Да я говорил им, – здесь Калибр выругался длинно, но почти жалобно. – Говорил им! – повторил Калибр. – Комбату говорил!

– Не заведёшь? – спросил Вострицкий спокойно.

– Здесь нет. Надо тянуть отсюда «бусик». Там починю.

Ничего не отвечая, Вострицкий зашёл в домик.

На подоконнике лежал украинский роман, который он несколько раз начинал читать, но всякий раз забрасывал.

«Надо забрать», – подумал Вострицкий.

«Ты ошалел? – спросил себя тут же. – Делом займись».

Усевшись возле стола, Вострицкий поднял с пола тарелку и поставил на стол. Сам же уронил, когда бежал сверху.

Наконец, вызвал командование.

– У нас сломан транспорт, – сказал, дождавшись ответа. – Вывозите нас. Либо возвращаемся пешком.

На той стороне замолкли.

Вострицкий сидел на месте, не шевелясь.

Достал из одного кармана пачку сигарет – оказалась пустой. Из другого – опять оказалась пустой.

Всё-таки кончилось курево.

Послышались шаги: сверху спускался Чёткий. Увидев Вострицкого, он остановился.

– Займи позицию, Чёткий, – сказал Вострицкий. – Наблюдай. Пока никуда не едем.

– «Четвёрка» же, – подсказал Чёткий. – Она ж на ходу.

Зашёл в домик Калибр – со всё тем же виноватым лицом.

Вострицкий оглядел его и спросил:

– Калибр, а чего по нам не насыпают?

– Добробат заезжал, – сказал Калибр. – Видел нашивки? Без прикрытия армейцев работали, видимо… Но, если ОБСЕ к нам не собирается, – погоди. Всё сейчас будет.

Когда за ними явился крытый брезентом грузовик – водитель и с ним Велосипед, – они уложили Аиста в кузов, и туда же забросили его вещи.

Не особо раздумывая, Вострицкий задвинул следом и свой рюкзак.

– Кровь же, – сказал Соха Вострицкому. – Измажется…

– Загружайся, – велел ему Вострицкий.

Соха безропотно забрался к водителю грузовика на пассажирское сиденье.

Худой сидел за рулём «четвёрки», явно ощущая эту машину своей.

Велосипед быстро осмотрел место боя и, вернувшись, уселся в «четвёрку», чтоб показывать Худому дорогу.

Калибр попробовал было уговорить водителя грузовика потянуть «бусик», но тот отказался.

«Четвёрка» тронулась первой.

Вострицкий не нашёл себе места в салоне грузовика, но выгонять никого не стал, а легко запрыгнул в кузов, и, загнав свой рюкзак в правый верхний угол, улёгся на него головой.

Полог задёрнули и в кузове воцарилась совершенная тьма.

Где-то рядом лежал Аист.

Грузовик тронулся.

Вострицкого начало трясти, и спустя некоторое время ему пришлось сесть. Он ухватился раскинутыми в разные стороны руками за борта.

Было слышно, как съезжает с место на место тело Аиста и его рюкзак.

Внезапно Вострицкий увидел его лицо, верней, часть лица – один открытый глаз, немного щеки, край лба.

Некоторое время он не мог догадаться, как так получилось: в кузов проник ровный луч вечернего солнца.

Вернее, отметил Вострицкий, даже два луча. С одной стороны, и с другой.

Потом стало ещё светлее: отверстий в один миг стало четыре.

«По кузову бьёт снайпер», – догадался Вострицкий, разглядывая лицо Аиста.

Аист совсем недавно был красивым парнем, но теперь выглядел плохо.

Отъезд

Так вышло: многие ополченцы – взрослые, намертво женатые мужики, – бежали на войну от жён.

Когда одна половина головы уже проедена в неустанной женской работе, – но есть шанс унести оставшуюся половину, – чего ж им не воспользоваться.

…торопились, чувствуя приятный сквозняк в почти обнажённом мозгу.

Дети оставались дома.

На вопрос, обращённый к матери: «А где папа? Помню, раньше у нас был папа. Я вот фотографию нашла: это он?» – у ребёнка из рук вырывали фото; смятое, оно летело в мусорное ведро; материнский ответ звучал не по теме и удивлял, как ход конём: «Почему не расчесалась?»

Разглаженная, фотография находилась в неожиданном месте: в ящике буфета на кухне, в кулинарном справочнике, между жареными баклажанами и голубцами; нет, не потому что с фото глядел наивными глазами втайне прощённый папа, а потому что там мама неплохо вышла, хоть и сидит на коленях у этого подонка. Отрезать, что ли, его ножницами? – но непонятно, как, у него ж там повсюду руки: облапил, как свою.

Потом, много позже, сбежавший, словно бы в попытках осознать: как, за какое добро даровано ему в бомбёжках и перестрелках продолжение жизни? – вдруг вспоминал единственно верный ответ: тебя ж, дурака неубитого, ждут.

Всё потому, что на фоне обычной семейной музыки – в оркестровке битых тарелок и перевёрнутых кастрюль, материнского крика и отцовского рычанья, – ребёнок запомнил тонкую мелодию счастья: он идёт посередине, слева мама, справа папа, – две руки в двух ладонях: раз, и через лужу перенесли.

…даже лужи не было, просто перенесли.

«Пап, ты где, я уже не могу больше одна», – написала капитану Лесенцову дочь: словно он пошёл по её капризному требованию за пирожными, и задержался на полчаса. Но ведь они перестали жить с женой за год до его отъезда, хотя и не разводились, и ещё один год он прожил здесь.

Нет, почти полтора.

Если дочери было одиннадцать, когда он последний раз забирал её из школы, – а он забирал её всякий раз, когда мог, даже в тот год, когда расстался с женой, – значит, сейчас ей двенадцать с лихвой – может быть, даже тринадцать, если попытаться вспомнить день рождения.

День рождения – в июле. Когда жена рожала – было жарко, и водку с друзьями по поводу новорождённой пили – почти горячую.

Значит, ещё двенадцать.

«Я скоро приеду, дочка», – пообещал он, и протянул нитку, которая вроде и не чувствовалась, но теперь, время от времени, перехватывала дыхание, и он задыхался – пусть болезненно, зато от счастья: он пообещал вернуться, и вернётся.

Дочь спросила строго: «Когда?»

Она требовала точной даты. До июля оставалось совсем недолго.

Лесенцов кое-что успел, пока собирался.

Подумал: ну, разок почудачим, и – к дочери.

Посоветовался с Командиром, тот: делай.

Они просекли щель, лаз, чтоб зайти на «промку» прямо посреди места дислокации добробата.

Карту минирования слили