Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Вострицкого это вполне устраивало.

Так прожили неделю.

Хотя сигареты запасали на две, все запасы скурили в первые десять дней; хавка тоже заканчивалась.

Мороз с Гарью и тут проявили смекалку – смастерили луки, и один раз добыли куропатку.

Вострицкий был удивлён, и втайне даже рад, но, увы, пришлось – снижая голос до хрипа, – наорать:

– Вы, мать вашу, ещё охоту на джипах тут устройте, охереть! Совсем ошалели?

– Командир, мы ползком, точно не пропалились, – оправдывались деревенские. – Из лука же.

– Я эти луки поломаю вам о бошки ваши, бляха-муха! – заставлял себя почти рычать Вострицкий, хотя сам всё косился на куропатку.

К вечеру её, конечно, приготовили.

– Чтоб больше ничего подобного! – уже с улыбкой нудел Вострицкий, держа самый мясной кусок, поднесенный именно ему. – Я прошу, слышите?

Все послушно кивали – особенно Соха, который вообще был ни при чём.

Изо дня в день ополченцы старались сидеть на своих местах безвылазно – и даже меняться стали реже, чтоб не светиться лишний раз.

Проверив рации, больше ими ни разу не пользовались: чтоб не перехватили.

Меню всё-таки смогли разнообразить, обнаружив соленья в подполе дома отбывшего селянина Царенко.

– Командир, всё равно ведь за год всё скиснет, – почти заискивая, просил Калибр, которого бойцы совместно выслали на переговоры.

Вострицкий позволил себя убедить.

Огурцы показались бесподобными и буквально опьяняли.

Всегда, на любые выезды, бравший сигарет вдвое больше, чем того требовали самые щедрые расчёты, Вострицкий стал на второй неделе сидения обладателем в своём роде золотого запаса.

Он дождался дня, когда Худой, набрав воздуха, попросил:

– Не угостишь… сигареткой? Нечего курить совсем. Хоть траву жуй.

Вострицкий молча дал ему три сигареты. Мог бы подарить и целую пачку – но подобную щедрость Худой оценил бы как подкуп. К тому же, пачка у него бы кончилась за день.

Вечером, закинув ноги на балконную перегородку и приладив кружку чая на грудь, Вострицкий курил и думал, что счастливей, пожалуй, не был никогда.

Только в одном он не признался б никому.

Ему болезненно хотелось, чтобы всё закончилось ничем. Никто б не явился, не пришлось бы стрелять в людей, – как хорошо.

И вместе с тем, с не меньшей страстью он мечтал, чтоб всё самое жуткое поскорей произошло, а он и его товарищи вышли бы победителями.

Не чтоб потом этим похваляться, – кому? подружкам? родителям? соседям по лестничной клетке? – а просто, чтоб раз и навсегда поставить галочку в пересчёте свершившегося с ним за прожитую жизнь: я однажды выиграл бой, я – смог.

На следующий день, ещё и девяти не было, ополченцы услышали треск – словно к деревне подлетало крупное, простуженное насекомое.

– Движение, слева, – вышел на связь Лесник, обжившийся в зелёнке. – По звуку: мотоцикл или мопед.

Лесник засёк движение раньше Чёткого.

Вострицкий поспешил к Чёткому на чердак, чувствуя по пути, что ноги его немного ослабли и как бы развинтились, а ладони взмокли.

«…будто колонна танков идёт, псих…» – поиздевался сам над собой.

Чёткий на звук шагов даже не шелохнулся.

Свою бойницу он уложил всяким труднопробиваемым барахлом. Гнездо его, вдруг оценил Вострицкий, было устроено не без изящества.

– Пацан, – сказал Чёткий, не дожидаясь вопроса Вострицкого. – На мопеде. Я его не видел. Будто из самой зелёнки выкатился.

Вострицкий не полез в сторону окошка – чтоб не казаться излишне суетливым. Напротив, аккуратно – даже слишком аккуратно, – присел, вытянув ноги и положив автомат на колени.

Мопед въехал в деревню и теперь нареза́л круги вдоль и поперёк.

Через минуту Вострицкий почувствовал, что у него заныли виски.

Наконец, звук стих.

Вострицкий подождал несколько секунд, и тихо спросил:

– Видишь его?

– Вижу, – чуть помедлив, ответил Чёткий. – Камушки кидает в окно.

– Кому?

– Два дома от нас, на одиннадцать.

– Зачем?

– Да кто его знает.

– Никого наших там не видно?

Чёткий промолчал.

Вопрос действительно был не самый умный.

– К бабке пошёл… – сказал Чёткий. – Разговаривают.

Через минуту мопед завёлся.

Пацан сделал ещё десяток зигзагов по деревне.

Затем тарахтенье начало удаляться – словно распутывая клубок и всё сильней натягивая, истончая нитку звука.

Потом эта нитка лопнула и звук, наконец, исчез.

В проёме чердака показался Калибр:

– Наблюдатель, мамочка моя! Поймать бы да выпороть.

Выбравшись наверх, не переставая улыбаться, добавил:

– Скоро будут, не иначе.

Вострицкий поднял на него глаза и почти заставил себя улыбнуться в ответ.

«Да. Скоро будут. Дождался».

Стоило бы отдать сопутствующие приказания – но к чему лезть в эфир, если все и без того знали, где им находиться.

Зато Вострицкий окончательно так и определился, где быть ему.

Лёжку и пункт наблюдения он себе подготовил в соседнем доме, на чердаке – но это если всё пойдёт по плану, и гостей получится остановить ещё на подъезде к деревне.

Калибр должен был находиться вместе с Вострицким, исполняя обязанности связного, полевого медика – это он тоже умел, – или стрелка.

В крайнем случае Калибру пришлось бы вернуться к обязанностям водителя: впрочем, едва ли в случае отступления им позволят далеко уйти: степь же.

Вострицкий так и не двинулся с места, когда на связь снова вышел Лесник:

– Легковой автомобиль, с той же стороны. Наши действия?

Вострицкий достал рацию и, удивляясь ледяной чёткости собственного голоса, ответил:

– Пропускаем в деревню. Наблюдаем.

Бежать в соседний дом было уже поздно.

– Как только разглядишь, кто в машине, – сказал Вострицкий Чёткому, – сразу скажи.

– Так точно, – спокойно ответил Чёткий. – «Четвёрка»… Красная. Люди в форме.

Вострицкий, наконец, поднялся и нашёл себе место возле оконца.

Он слушал своё участившееся сердцебиение и ждал.

Машина – даже по звуку можно было определить – неслась на большой скорости; видимо, выжимали из неё всё, что могли.

На подъезде к деревне, машина, не сбрасывая скорости, ловко вписались в поворот, и, поддав газа, влетела на пригорок, – «…в салоне трое, могу сработать по водиле…» – громко сказал в этот миг Чёткий, – «Нет!» – тут же ответил Вострицкий, – и «Жигули» пронеслись мимо домика, где находились ополченцы, куда-то дальше.

Вострицкий поспешил к другому концу чердака – там тоже оборудовали что-то вроде смотровой щели.

Доехав до самого края деревни, «Жигули» приняли влево, и пропали из видимости за последним домиком.

– Неужели догадались? – вслух спросил Вострицкий.

– Догадались бы – насыпали по нам, – серьёзно ответил Калибр. – А не катались бы тут…

По рации вышел на связь Соха.

– Командир, – сказал он, тяжело дыша. – Могу… колесо подкатить… Закроем их в деревне.

Голос у Сохи был такой, словно он уже катил бетонный круг.

– Нет. Ждём, – ответил Вострицкий.

Придуманный им план, кажется, рушился.

Сейчас явится техника – и тогда Сохе придётся подкатывать кольцо с явственным риском быть подстреленным людьми, подъехавшими на «Жигулях».

А если транспорт закатит прямо в деревню – все позиции окажутся бессмысленными. Начнётся такая путаница, что можно будет друг друга перестрелять.

Вострицкий быстро дышал через нос. Надо было принимать какое-то решение – он чувствовал, что все ждут.

«Нет, – попросил себя. – Не спеши. Пока ещё мы в укрытиях, а они на улице. И нас больше… Надо запросить Худого».

Худой в тот же миг вызвал сам. Его