Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Калибр построил отношения с Вострицким на своих началах: принимая заслуженное – по должности и уму, – старшинство командира, он при этом едва ли не опекал его. Если Вострицкий ошибался, Калибр сначала давал понять, что тут любой бы оступился и напутал, – и тут же, так или иначе, отмечал, что Вострицкий, даже ошибившись, вышел из ситуации с честью.

Пулемётчик Растаман был молчалив и казался нелюдимым, пока Вострицкий не решил после очередного ужина расспросить его о причинах выбора такого позывного. Ожидания не обманули Вострицкого. Растаман знал едва ли не все песни Боба Марли наизусть, тут же их переводил, и, кажется, воспринимал наследие ямайского музыканта как свою личную священную книгу – там имелось всё, в чём нуждалось и сознание конкретного Растамана, и мироздание в целом.

Однако в любви своей к этой музыке Растаман был не навязчив и самодостаточен: если Вострицкий прекращал беседу, сам Растаман никогда к теме не возвращался.

Однако, проговорив в несколько заходов по часу, а то и больше про регги, Вострицкий так и не понял, где тот мосток, который Растаман проложил себе в сознании, чтоб оказаться на этой стороне реальности. Всё-таки от идей раста до ПКМа в руках нужно было пройти несколько шагов.

Чёткий, несколько раз присутствовавший при общении Вострицкого с Растаманом, вид имел совершенно отсутствующий, – словно те говорили на каком-то африканском наречии. И лишь однажды, когда командир и пулемётчик давно умолкли и курили, Чёткий, возясь со своей СВД, еле слышно, но мелодично пропел: «…I shack to sheriff!»

И здесь его многочасовое молчание обернулось совсем иным образом: выяснилось, что всё это время он знал, о чём идёт речь, но не прерывал говоривших в силу то ли врождённой воспитанности, то ли оттого, что все слова и без него были произнесены.

В этой способности не обнаружить своё знание – в те минуты, когда, казалось бы, оно может выявить тебя с лучшей стороны, а то и повысить твой статус, – таилось воистину что-то снайперское.

Ещё оставался Худой.

День за днём он вёл себя так, словно имел с кем-то договорённость попасть в нормальную компанию, а его определили чёрт знает к кому.

Худого, по возможности, сторонились.

Но когда Худой в очередной раз выказал недовольство – на этот раз тем, что не хватило места за обеденным столом, – хотя стол был маленький, и всякий раз кто-то ел, сидя на матраце, – голос неожиданно подал Чёткий.

Скорей лениво, чем с угрозой, он сказал:

– Тебе тарелку во двор надо выносить, Худой…

Сама оборванность этой, нуждающейся в додумывании, фразы будто бы поставила Худого в тупик. Находившийся с дерзким, стремительным ответом по любому поводу, периодически изводивший то Лесника, то Растамана, то, особенно часто, Соху, своим доколёбыванием по поводу и без, – в этот раз Худой, потеряв первую секунду, а затем и вторую, только к третьей не слишком уверенно процедил:

– Смотри, чтоб тебя не вынесли отсюда.

На что Чёткий даже не повёл бровью, словно никакого ответа и не было.

Худой, увидел Вострицкий, затаился.

Более того, спустя десять минут Худой отыгрался на Аисте. Тот, разобрав обнаруженный в сарае фонарик, пытался его оживить – однако часть составляющих фонаря, оказавшихся на спальном месте Худого, улетели в угол комнаты.

Аист вздохнул и даже не стал ничего собирать, а, подхватив автомат, ушёл на улицу – хотя дежурил с трёх ночи до утра, и не выспался.

Вострицкий давно был готов к столкновению с Худым, но его останавливало одно воспоминание.

Призванный шестнадцать лет назад в российскую армию, Вострицкий первым делом столкнулся именно с подобными персонажами. В его части задавали тон оторвы, выросшие на окраинах малых городков или в деревнях. Откупить их от армии родители и не могли, и не собирались.

Призывники этого типа были все, как один, мелкими и недокормленными, с плохими зубами. Некоторых из них отличала явственная сутулость, дополненная недоразвитой грудной клеткой. Другие перекатывались на ногах, имеющих форму почти идеального колеса. Третьи имели руки настолько короткие, что едва ли ими было возможно почесать живот.

К службе все они, кажется, были не пригодны по самым объективным причинам, но, тем не менее, служили.

При этом почти все они были дерзкими и безжалостными. Наряду с отсутствием простейших представлений о милосердии и товариществе, заодно они были лишены и страха, – что сразу выводило их из состава низших представителей человеческого вида на вершину иерархии.

Вострицкого в первые армейские дни, недели и месяцы, спасало – хоть и не всегда, – не столько то обстоятельство, что он был слишком высок, безусловно ловок, и по-настоящему силён, – а то, что не имел при себе ничего дорогого. Тогда как обладатели, скажем, часов, – лишились этих самых часов, – а некоторые ещё и зубов – обескураживающе быстро.

К тому же, происходил Вострицкий с тех же окраин, что и этот человеческий подвид: Бог миловал его, не дав московской прописки.

Но, главное, в критические моменты – когда Вострицкий был уже готов к поражению и бесславной погибели, – по причине неслыханной Господней щедрости, ему выпадала возможность переныкаться. Причём не раз или два – а минимум дюжину. Что на какой-то момент даже утвердило Вострицкого в мысли об особом Господнем замысле, касаемом его.

С той самой поры Вострицкий втайне знал, что ничего сопоставимого с русской армией в ближайшей перспективе ни одна страна не предъявит: по крайней мере, если рождённых нашей провинцией сыновей хоть как-то вооружить.

Однако конфликта с Худым Вострицкому всё равно было не избежать.

В очередной раз валяя дурака, Худой навёл свой, наверняка у кого-то отжатый ПМ с глушителем, на Аиста и приказал, неприятно оскалившись: «Скачи, боец!»

Аист, почти на птичий манер, взмахнул руками, не зная, как бы остановить эту шутку.

Вострицкий давно дожидался той минуты, когда в разговоре с Худым правда будет безусловно на его стороне, и вот момент настал.

– Худой! – крикнул он так, что, показалось, звякнула ложка в кружке. – Отставить!

Тот, хоть и не слишком быстро, опустил пистолет.

– Ещё раз увижу, что ты навёл оружие на человека, – твой ПМ будет мой, понял меня?

– У меня обойма – вот, – продолжая скалиться, хоть уже и не так весело, ответил Худой, и действительно показал обойму, зажатую в левой руке.

– Мне по херам, где у тебя обойма. Я тебе сказал, – отрезал Вострицкий. – Спрячь ствол.

Худой подчинился.

Вострицкий, не подавая вида, ликовал, хоть и с трудом сдерживал сердцебиение, искренне опасаясь, как бы Худой не заметил его очевидного нервяка.

Худой в тот вечер был если не задумчив – Вострицкий сомневался, что он способен был о чём-то задумываться, – то хотя бы смирен.

С Вострицким Худой пару дней не разговаривал вообще, и даже не