Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

– …это у нас кто?.. Вострицкий, да. У тебя военный опыт, Чечня, ранение, верно?

– Было дело, – сказал Вострицкий.

– На командных должностях состоял?

– В армии – нет.

– А после армии?

– Зам директора в фирме.

– Большой?

– Так точно. Сто служащих.

– Людьми управлял, значит.

– Ну, естественно.

– Здесь давно? У кого служил?

Вострицкий вкратце отчитался: с кем был, что видел и где участвовал.

– Отделение возглавишь? – спросил комбат.

– Какое? – удивился Вострицкий.

– В котором числишься.

– У нас же есть командир отделения. Радость позывной.

– Радость уволился.

Вострицкий – чтоб иметь хоть какое-то время для размышлений, – поинтересовался:

– А чего это он?

– Войне и года ещё нет, – спокойно пояснил комбат, – а уже развелось пройдох. Устраиваются – и до первого кипиша. Едва припекает – переходят в другой подраздел, подальше от «передка». Тех погонят к «передку» – снова подают на увольнение. Радость с утра уже с рапортом стоял, – комбат вдруг засмеялся.

Не сказать, чтоб Вострицкий удивился: он уже повидал достаточное количество ополченцев, форсивших в новой форме за многие километры от фронта – и к передку никогда не приближавшихся.

Но Радость… Он казался отличным командиром отделения. Разбирался в оружии и суждения имел по военным и бытовым поводам самые весомые.

Комбат вернулся к своему телефону и снова начал листать контакты.

– Ты отвечать будешь, нет? – спросил начштаба Вострицкого.

– Я готов, – чётко и даже чуть громче, чем следовало, ответил он.

Начштаба скроил кислую гримасу: «…чего орать-то…»

Комбат, не отрываясь от телефона, качнул головой: ну и хорошо.

– Тогда иди сюда, – сказал начштаба, и развернул на столе карту.

По какой-то причине их батальон не отправили отбивать «промку», но и задачу не сняли; все пребывали в ожидании.

Зато комбригу явилась идея выставить засаду в одной из деревень «серой», считавшейся демилитаризированной, зоны.

Во всех батальонах была нехватка людей, кроме нового; вызвали комбата, назвали деревню, сказали: работайте.

Командир роты, в которой числился Вострицкий, расставаться со своими проверенными комвзводами в преддверии возможного штурма «промки» не желал.

В итоге, когда комбат с начштабом и ротными решали, кого сплавить на засадное сидение, выбор неожиданно пал на Вострицкого.

Теперь он катил в сторону обозначенной начальником штаба деревни, и был не в силах сдержать улыбку.

Как же всё стремительно меняется!

Вчера Вострицкий едва не пережил сильнейший за всю жизнь позор: обморок в присутствии высшего командования.

А сегодня – он сам уже командир, получивший боевое задание.

Их снова вёз Калибр, и Лесник тоже был в команде Вострицкого.

Вострицкого вдруг как укололо: он вспомнил, что Лесник на построении стоял рядом, через одного бойца от него.

В памяти проявился отчётливый кадр, как Лесник коротко оглянулся, когда Вострицкий почти уже сполз в тошнотворное небытие. Но секунду спустя комбриг, на очередном развороте, повысил голос, и Лесник вернулся в исходное положение, соответствующее команде «смирно».

Вострицкий несколько раз скосился на Лесника, но тот никак не выражал причастности к их общей тайне. Напротив, в какой-то миг Лесник, заметив взгляд Вострицкого, приветливо улыбнулся.

Лесник улыбался одной стороной лица, и улыбка получалась как бы скошенной, но это ему шло.

Помимо Лесника, с Вострицким было ещё семь ополченцев его отделения, а также приданный их команде Калибр со своим «бусиком».

Вострицкий своих бойцов ещё толком не знал, – ну, обедали вместе, ну, поговорили разок-другой на перекурах, – так что надеялся познакомиться и обжиться со всеми уже на новом месте.

Отделение со всем своим багажом еле вместилось в «бусик».

Повсюду вкривь и вкось теснились рюкзаки, ящики с гранатами, цинки с патронами. Бойцы были в брониках, шлемах и растопыренных разгрузках.

Ополченцы выглядели хмуро, и на вопрос Вострицкого – «А чего такие невесёлые?» – одна из причин была названа сразу: не все успели пристрелять только что полученные автоматы.

К тому же, никто не понимал, куда их везут.

По пути никто, кроме Калибра, не разговаривал.

Пулемётчик Растаман сжимал свой ПКМ, снайпер Чёткий – свою СВД, гранатомётчик Мороз положил в ноги шайтан-трубу.

Вид у Мороза действительно был будто припорошенный – белёсые глаза, выгоревшие навек ресницы и светло-русые брови.

Зато Калибр снова был будто бы рад всему сразу: полученному заданию, возможности не торчать на располаге, ветреной погоде, надрыву перегруженного «бусика», смурной компании и лично Вострицкому, которого готовно признал за командира, – хотя сам под пули впервые попал ещё в Харькове, оттуда ушёл под Славянск – и с тех пор воевал непрестанно.

Их встретили на перекрёстке в километре от ближайших позиций трое незнакомых ополченцев, причём один из них катил велосипед.

Вострицкий вышел из бусика и, отдав честь, с достоинством, чуть прибавив хрипотцы в голосе, представился. На что ему, впрочем, не ответили.

– Нас, мне сообщили, должны проводить до места, – сказал Вострицкий, сердясь на само слово «проводить», сразу показавшееся ему неудачным и словно детским.

Несколько мгновений он стоял в напряжении, пугаясь, что услышит смех, и заранее придумывая, как на это отреагировать.

– За мной поедете; только фары потушите, – сказал, наконец, вполне добродушно тот, что был при велосипеде.

– Все ваши координаты нам передали, – сухо сообщил один из этих троих Вострицкому, разглядывая его безапелляционно и почти неприязненно. – А как с нами держать связь, вам Велосипед расскажет на месте. У него же – карта минных полей.

Вострицкий без труда догадался, что ополченец с велосипедом и позывной имел соответствующий.

– Домик для вас наши разведчики нашли. Селитесь, – сказали Вострицкому напоследок.

Не прощаясь, он забрался обратно в «бусик».

Машина миновала блокпост, оставив в стороне позиции ополчения, и выкатилась на поле. Дальше, в нескольких километрах, находились только позиции противника.

Успокаивал велосипедист впереди – легкомысленностью самой своей фигуры.

Иногда Велосипед останавливался, и переносил через слишком большие канавы свой агрегат на руках.

Стемнело; часовая стрелка миновала цифру «23».

– Как бы на обратном пути не заблудиться, – признался Калибр. – А то на собственные мины налетим. Точно дадут карту?

Ещё через минуту, в очередной раз резко выворачивая руль, Калибр с чуть срывающимся дыханием добавил:

– Без права самовольного возвращения заселимся… Будем там торчать, пока обратно не выведут.

Наконец, показались крыши и покосившиеся ограды. В деревне не светилось ни одно окошко.

Их проводник безошибочно нашёл нужный дом, и, прислонив велосипед к высокому забору, открыл ворота во двор.

Загнав «бусик» внутрь, Калибр тут же заглушил мотор.

Ополченцы, разминая кости, вылезали наружу и озирались.

Близлежащие строения были едва различимы.

Велосипед открыл дверь в дом и позвал Вострицкого.

В доме, крепко прикрыв за собой дверь, он включил фонарик и выложил на стол карту минных полей:

– Разберётесь, тут всё ясно, – сказал Велосипед; и быстро перечислил основное: – Деревня маленькая и пустая; стратегически – почти бесполезная. Заходить в неё можно только из принципа. Стоит в низине на стыке позиций двух ополченских батальонов. Из миномётов её можно целиком разобрать за час-другой, причём и с той стороны тоже.

То, что от деревни до украинских позиций – полтора километра, Вострицкий узнал ещё в штабе, – но переспросил Велосипеда, так ли это.

Велосипед подтвердил:

– Да, где-то так.

Первым делом Вострицкий выставил караул.

Стараясь не слишком шуметь,