Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Я, на него глядя, собрался и, бросив всё, рванул в Киев, Майдан разгонять. У меня там первые люди погибли. У Разумного Аркаши спрашивал – а он как начал воевать? – и у него такая же история: Костылина наслушался. Здесь ведь у многих отсчёт с него шёл. И половина из них в земле уже. Брат, как так?* * *

В отпуск Лесенцов собрался, отслужив без недели год.

Было бы проще с Ростова улететь на самолёте, но ему, соскучившемуся, хотелось посмотреть на своё необъятное отечество; к тому же, наконец, реанимировали его неоднократно раненый на этой войне «Паджеро».

Он выехал с утра, в девять уже прошёл таможню, и, необычайно воодушевленный, погнал дальше.

Ростовская трасса сама летела как стрела, и Лесенцов лишь поспевал за ней.

Случились несколько отрезков, где велись ремонтные работы, – там автомобили, поёрзав, выстраивались друг за другом; фуры, особенно если по три подряд, усложняли обгон; но Лесенцов – на которого в минувший год была истрачена примерно тонна боеприпасов – не в состоянии был оценить уровень риска.

Раз за разом он выкатывался на левую полосу, сопровождаемый мощнейшим сигналом встречного транспорта, тормозящим даже птиц в небе, – и пролетал между двух, уходящих к обочинам, фур, – а потом снова давил на газ, невозмутимый и бессмертный.

Он победил в себе человека; он похоронил столько людей, что мог бы, засунув руку в безразмерный мешок, извлечь оттуда жетон на любую букву, – и тут же вспомнить обстоятельства смерти двух-трёх товарищей на «д», или на «к», или даже на «ц», – грудь, живот, голова, полголовы, треть головы, прямое, осколочное, ножевое, мозги по всему салону, кишки по всему окопу, полное отсутствие разорванного тела…

Уже отмахав половину пути, Лесенцов догадался, что поймал десятки, если не сотни камер фиксации превышения скорости, – о которых не помнил целый год. Какие красивые штрафы придут домой, по месту прописки.

Любуясь ухоженностью и широтой своей родины, Лесенцов никак не мог выбрать – в каком кафе остановиться поесть; в конце концов, к вечеру началось Подмосковье, в Подмосковье объективно снизилась скорость: пробки. Всё равно старался хоть как-то держать ритм – ехал по обочине, за ним пристраивались другие нарушители ПДД; последние пятьдесят километров заняли по времени примерно столько же, как предыдущие пятьсот, – и, тем не менее, вот он уже, Кремль, вот собор блаженного Василия.

Даже есть расхотел.

Зато давно хотел отлить; удивительно, но выдержал весь день, – не самая худшая привычка; решил припарковаться возле какого-нибудь торгового центра: там всё найдётся.

Припарковался.

На воздухе немного закружилась голова.

Вклинился в заползающую меж кружащихся стеклянных дверей толпу – первая мысль: а если обстрел? – сразу застопорится движение, глупая смерть в компании незнакомых людей, за стеклом…

Вокруг клокотало, разбухало, принюхивалось, облизывалось предпраздничное возбуждение – или просто возбуждение, потому что в ближайшую неделю, вроде бы, никаких праздников не предвиделось; все были одеты хорошо, либо слишком хорошо.

Лесенцов же был в комке; кстати, недавно купленном в военторге – так что, ещё не поношенном, – а берцы у него вообще были загляденье; по донбасским меркам он выглядел модным парнем; а здесь – не то, чтоб неуместным, – иные и в камуфляже ходили, – но просто: обычным.

По крайней мере, он так думал, что обычным: какой твари только не водится в Москве, – но понял, что его всё равно отмечают, – то красавицы, с лёгкой брезгливостью отводящие глаза, то мамы с детьми, то, наконец, многочисленные, на любом этаже, охранники – слишком нарочито в него вглядывавшиеся.

Он разыскал туалет; долго читал рекламу, гарантирующую улучшение потенции. С постера на Лесенцова смотрел идиот.

Вернулся в толпу, поймал себя на том, что слышит безумное количество запахов, большинство из которых подзабыл, – парфюмерия, кожа, пластик, – но совсем не пахнет железом, травой, гарью, пылью, по́том, порохом.

Явившийся запах еды был тоже почти парфюмерным: тяжёлым, перенасыщенным, удушающим.

Он вызывал не голод, а какое-то гнетущее, головокружительное чувство избыточности.

Лесенцов пошёл на запах.

Долго смотрел в меню, так ничего и не смог выбрать, пока не пришла официантка; поднял на неё затравленные глаза, ткнул наугад.

Ему принесли.

От непривычки он выронил себе на штанину с ложки что-то горячее и масляное, – обжигаясь, собрал руками, – осталось неопрятное пятно, – такое, кажется, не отстираешь никогда; засыпал солью.

Ел быстро, поймав себя на том, что нарочно хочет выглядеть торопливым и неуместным здесь.

Пока доедал, чувствовал – ему не мнилось, он был уверен, – что и сидящие рядом иногда косятся на него с некоторой брезгливостью: будто зашли в приличное заведение, а тут натуральный бомж; пахнет.

А ведь он не пах.

Позвал, чтоб расплатиться, официантку – та тоже подошла, словно бы стараясь не дышать; «Картой, наличными?» – спросила в нос, и едва не повалилась в обморок от удушья, пока доставал из кармана комка мятые-перемятые купюры, ковырялся в них, разыскивая подходящие, выбирая, какую не жалко оставить на чай.

Она схватила мягкую книжицу счёта, почти отбежала на несколько шагов, и только там вздохнула.

Лесенцов прекрасно знал, что он ничем не отличается от всех остальных, – но любой датчик, подсоединённый к нему, разом махнул бы до красной отметки: он испытывал ненависть ко всему окружающему.

Чувство ненависти было лёгким, чистым, почти зримым.

Он являл собой воплощённую эмоцию отчуждения.

В кафе зашёл бодрый, чуть развинченный в движениях человек, которого Лесенцов тут же узнал: Костылин.

Он был с дамой.

Дама пульсировала, подобно лампочке, готовой взорваться или вспыхнуть вдвое ярче прежнего.

Костылин зачем-то отрастил усики.

В нём – даже в некоторой его развязности – чувствовалось что-то провинциальное.

Однако одет он был со вкусом; и к столику двинулся с таким видом, словно сидел там не раз.

Костылин мазнул взглядом по Лесенцову.

Лесенцов был уверен, что узнан, однако Костылин не подал вида.

Подождав, пока усядется его дама, Костылин передвинул своё кресло, сев к Лесенцову спиной.

* * *

Выйдя из торгового центра, Лесенцов легко преодолел мальчишеское побуждение сразу же выехать обратно на Донбасс.

Он наметил себе несколько встреч, и не желал подводить людей.

На другой день Лесенцов переоделся в гражданское.

Некоторое время гулял, привыкая.

Зайдя в ресторан, почувствовал себя спокойно: его перестали замечать.

Разве что Лесенцов слишком прислушивался к происходящему на улице, машинально реагируя на любой мало-мальский хлопок.

Через неделю Лесенцов вернулся той же дорогой к своему батальону.

Спустя ещё год Костылина застрелили в московском кафе.

Убийство раскрыть не смогли.

В Киеве ликовали: ликвидирована ещё одна сепаратистская сволочь; но в донбасских краях ни одна живая душа о нём не всплакнула; да простят нас родители Костылина, если они живы.

Сын был тварью.

Лесенцов поймал себя на том, что до самого убийства Костылина не вспомнил о нём ни разу и не попытался осознать, зачем Господь подсунул ему эту встречу, – в добавление ко всем случившимся ранее совпадениям, которые то поражали, то радовали, то оставляли, всё чаще и чаще, равнодушным.

В огромной этой истории