Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Луч

К ночи явился комбриг; объявили построение.

Озадаченный комбат всего неделю как созданного батальона стоял на лестничной площадке первого этажа и следил за сбором своих бойцов.

Одни почти бежали, застёгиваясь на ходу; другие – кто постарше, успевшие послужить, или просто борзые, – шли неспешно, едва ли не вразвалочку; третьи – самые нормальные – двигались быстрым шагом, а, завидя комбата, переходили на трусцу, как бы давая понять: всё нормально, командир, сейчас построимся и в грязь лицом не ударим.

Комбриг ходил туда-обратно по первому этажу, ни на кого не обращая внимания, – огромный мужичина со свирепыми бровями и голосом, в котором жил рой бешеных пчёл. Поодаль недвижимо стояла его отлично упакованная охрана и пара офицеров, с лёгким презрением рассматривающих строящийся в две шеренги личный состав нового батальона.

Комбат нарочно не шёл к ним, потому что среди высокого руководства чувствовал неуют. У него хватило бы мужского задора ответить на любую дерзость, но в данном случае развитие ситуации предсказать было несложно: выказывая себя пред комбригом, его штабные офицеры начнут как бы впроброс задавать вопросы с каверзой, а то и с подлецой – и тогда вертись, комбат.

Вострицкий был длинноног, высок, его и в обычное время было не догнать, а теперь – будто влекомый попутной инерцией – он двигался так, что мог бы, пожалуй, пробить внезапно возникшую картонную стену – посему, минуя озабоченного комбата, на трусцу, как некоторые, не перешёл – иначе показался бы слишком быстрым.

В армии и на войне не нужно быть первым и слишком выделяться.

Вострицкий никогда не мог похвастаться необычайной интуицией, но в этот день его что-то настойчиво беспокоило: он выкурил две с половиной пачки сигарет, тягая одну за другой; трижды спустившись в столовую, сразу разворачивался: его воротило от самого запаха съестного.

Так ничего и не съел до вечера – ограничившись стаканом чая, и то остывшего.

За полчаса до того, как стало известно о приезде комбрига, Вострицкий стоял на улице – донецкий вечер был синим, мягким, плотным, как холодец. Дым еле поднимался вверх, голоса куривших рядом бойцов доносились будто бы издалека, отдельные детали обрели излишнюю чёткость, в целом же всё выглядело ирреальным и чуть покачивалось. Смех рассыпа́лся и слабо звенел в голове. Слова, различимые каждое по отдельности, перестали собираться воедино – будто разобрали что-то вроде простейшего будильника, а собрать не смогли: то пружинка в сторону отскочит, и пропадёт навсегда, то деталь к детали не цепляется, – пальцы сводит, виски болят, всё наперекосяк, время не идёт, минутная стрелка упала вниз, висит.

Сам себе Вострицкий напоминал отравленного осьминога – его раздражали собственные, так сильно отросшие, руки и ноги: он с удивлением обнаружил, что если опустить руку с зажатой меж пальцами сигаретой, то обратно её возвращать к лицу очень долго, – но если поднимешь резко, обваливается пепел, сигарета тухнет, приходится прикуривать её заново, отчего вкус табака становится противней. Если же совершаешь то же движение медленно – рука по пути тяжелеет, сам себе кажешься нелепым и больным, – и от этого голова кружится ещё сильней.

Явление комбрига не предвещало ничего хорошего.

Когда две уже укомплектованные роты, наконец, построились, комбриг своим мощнейшим голосом поприветствовал личный состав, и те отозвались слаженно и задорно.

Тут же, безо всякого перехода, комбриг объявил, что армия Новороссии вчера утеряла важный стратегический рубеж в промышленной зоне, понеся жесточайшие потери личного состава: сначала, при массированной бомбёжке, двадцать два ополченца погибли, оставшихся же в беспощадном рукопашном бою вырезали украинские военные; сумело отойти двое – один, получивший четыре ранения, и второй, контуженный и потерявший от шока рассудок; но, главное, – комбриг так и сказал: «главное», – потеряна земля, – «…наша земля!».

Комбриг ходил перед строем и, глядя в пол, громко пояснял, что захваченные позиции дают противнику стратегическое преимущество и возможность взять в окружение ближайший населённый пункт и железнодорожную станцию, пока ещё контролируемую силами ополчения.

Наступление противника может начаться уже завтра утром.

– И поэтому, – сказал комбриг, разворачиваясь на взвизгнувшем каблуке, – сегодня ночью необходимо вернуть утерянное и закрепиться на оставленном участке.

Это сулило батальону прямую атаку в лоб – причём, судя по всему, даже без артиллерийского прикрытия.

Не то чтоб Вострицкому стало слишком страшно. Он успел немного повоевать в другом подразделении, пережить дюжину позиционных перестрелок и не меньшее количество миномётных обстрелов, а до этой войны – был на другой, кавказской, пришедшейся на его армейский год. Но сейчас Вострицкий бесстрастно осознал, что сил в нём больше нет ни на что – и он умрёт даже не в бою, а прямо вот здесь, в коридоре, причём с минуты на минуту.

Кажется, организм, поняв, что жить всё равно осталось несколько часов, принял самостоятельное решение не тянуть со всем этим.

На счастье, Вострицкий стоял во втором ряду, и смог не слишком заметно потрогать своё лицо.

Рука ощущалась как отчуждённая клешня. Лоб и щёки были покрыты мелкой зернистой влагой.

«Откуда во мне столько воды?» – подумал без удивления Вострицкий.

Голова его нестерпимо кружилась, отчего комбриг, проходя мимо, в буквальном смысле качался, а лица охраны и штабных офицеров казались смазанными.

Длинные ноги едва держали Вострицкого.

Он чувствовал себя будто извлечённым из панциря – мягкий кусок белого, бессильного, но увесистого мяса, сползающего куда-то вниз, к полу.

Однако оставался стыд – вот что, как выяснилось, умирает в человеке предпоследним: Вострицкого уберегала от обморока жесточайшая тоска о грядущем позоре.

Сейчас он – такой громоздкий и тяжёлый – сползёт вниз, и будет лежать на полу, став первой небоевой потерей батальона.

Это все увидят! Увидит комбриг. Увидит комбат. Офицеры эти его с расползшимися лицами тоже увидят…

Вострицкий закрыл глаза и переступил на месте, выбирая более устойчивое положение. Голова едва качнулась – но ощущение было как от сильнейшего удара, сместившего и смявшего мозг.

«Нет, я не могу… – сказал он себе, – …всё…»

Кажется, Вострицкий был бледен до такой степени, что светился в полутьме коридора.

Комбриг продолжал говорить, но слова в голове Вострицкого смешивались в кашу, и слышалось только гудение, словно несколько пчёл попали под ватное, тяжёлое одеяло.

Вострицкий сделал полшага назад и упёрся лопатками, а затем и затылком в стену.

Затылок ощутил холод.

Но и это его не могло спасти. Счёт шёл на секунды.

Стоявший рядом с комбригом охранник обратил внимание на то, что Вострицкий сменил положение. Взгляд охранника был лишён каких бы то ни было эмоций.

Откуда-то Вострицкий догадался, что́ надо сделать: дышать.

Ему немедленно был нужен кислород – его переизбыток.

Он начал вдыхать через зубы: глубоко насколько мог, каждые полторы-две секунды, достаточно громко.

Стоявшие рядом однополчане слышали это, но Вострицкому было всё равно.

Спустя, кажется, минуту случилось чудо.

Сначала произносимое комбригом будто прибавило в громкости. Потом