Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Каждые три-четыре секунды голова Лесенцова съезжала по стеклу, он спохватывался, что валится вниз, просыпался, откидывался назад, и тут же засыпал, чувствуя виском холод окна.

Водитель, чтобы позволить комбату поспать хотя б минут десять, остановил УАЗик, не глуша мотор.

В тот же миг Лесенцов строго сказал, не открывая глаз:

– Чего встал? Опоздаем. Вперёд.

Метрах в тридцати от таможни стояла только одна, с российскими номерами, дорогая иномарка.

За рулём иномарки сидел неразличимый человек.

УАЗ припарковался на другой стороне дороги, метрах в пятнадцати: чтоб сидящий в иномарке водитель видел выходящего Лесенцова.

Тот щедро распахнул дверь УАЗика, и яростно подвигал бровями, возвращая себя в сознание. В ответ на вопрос Скрипа: «…комбат, с тобой?» – ответил: «Посиди, пожалуйста, не светись», – и, переступая через канавы и выбоины просёлочной дороги, прямо пошёл к иномарке.

Костылин приспустил стекло – и взмахом руки поприветствовал Лесенцова, как бы говоря: да, это я, вы угадали, жду!

Прежде чем сесть в иномарку, Лесенцов, держась за ручку двери, оббил берцы друг о друга.

«…в грязной обуви ходишь… – подумал брезгливо. – Ещё ночь не поспишь – и ссать в штаны начнёшь…»

– Да ладно, брат, ерунда. Садись, – сказал Костылин, хотя Лесенцов и так уже, открыв пассажирскую дверь справа, садился.

Он терпеть не мог, когда незнакомые гражданские люди называли его «братом» и сразу переходили на «ты», хотя сам с утра сразу же начал «тыкать» Разумному.

Лесенцов не слишком любил фантазировать, и, пожалуй, был лишён какого бы то ни было пафоса по поводу своей донбасской службы, – но всё равно успел представить воочию, что уже завтра, Костылин, как бы впроброс, обронит в столичной компании: «Да я только с Донбасса… Что там? Тяжело там. С Лесенцовым виделся. Да, с тем самым».

«Тьфу, – тут же сказал себе Лесенцов. – Какой ты мелочный становишься…»

Лесенцов бесстрастно знал: он воюет, потому что ему нравится воевать. А кто не воюет – им воевать не нравится. Но от этого они не становятся хуже Лесенцова.

В машине Костылина пахло одеколоном.

– Что у нас на фронте? – спросил Костылин.

«На фронте, – мысленно повторил Лесенцов, облизывая сухие губы. – У нас».

– С переменным, – ответил он.

– Мы знаем, что в твоём батальоне нехватка и б/к, и техники, и личного состава. И профессиональных кадров… – сказал Костылин. – Есть желание помочь.

– Гм, – сказал Лесенцов, и весь, выпрямив спину, подобрался. В лицо Костылину с такого малого расстояния ему было не слишком удобно смотреть, поэтому Лесенцов разглядывал руку Костылина, лежавшую на руле. Мягко отсвечивал перстень с небольшим камнем, украшавший короткий костылинский мизинец.

– Ходят слухи, что на территории можно приобрести очень многое, вплоть до бронетехники, – сказал Костылин. – Но нам, конечно, не хотелось бы, чтоб вы закупались у других подразделений ополчения.

Лесенцов даже не удивился поразительному совпадению – когда разговор с Разумным, случившийся только что, тут же получил своё продолжение.

На этой войне, давно заметил Лесенцов, события либо неслись с огромной скоростью, поражая обилием почти уже назойливых созвучий и рифм, либо намертво стопорились, и не двигались вовсе.

– Есть у кого, помимо ополченцев, закупиться, – ответил Лесенцов, старательно проговаривая каждое слово.

Он вдруг понял, что привнесённый им букет – бессонницы, сигарет, въевшейся в форму грязи, паров перебродившего коньяка, – уже перебил в салоне все иные запахи.

Лесенцов разыскал глазами нужную кнопку, и тут же, понимая, что палится, в два нажатия опустил стекло.

– Я привёз некоторую сумму денег, – сказал Костылин и, подняв крышку подлокотника, достал крепко спелёнатую пачку. – Здесь двадцать пять тысяч долларов… Но есть просьба.

– Слушаю, – сказал Лесенцов, стекленея от удивления.

– Насколько известно, ваше подразделение пытается сейчас перерезать трассу, чтоб окончательно блокировать один населённый пункт… Как он называется?

Лесенцов назвал.

– Да, он самый. Просьба – используя полученные средства – взять трассу, а следом и населённый пункт в кратчайшие сроки.

– Силами одного подразделения это невозможно, – мягко сказал Лесенцов.

– Конечно же, Разумный вас поддержит, и выполнит свою часть работы. Сможете?

Костылин всё ещё держал в руке пачку денег, не передавая её Лесенцову.

– Мне нужно оставить какие-то расписки? Или что? – спросил Лесенцов, не отвечая на вопрос.

– Нет. Никаких расписок, – Костылин улыбнулся. – Просто наш договор. Мы ведь договорились? Времени – неделя.

Лесенцову пора уже было дать чёткий ответ, но странным образом он чувствовал себя так, будто собирался совершить что-то дурное.

«А чего дурного? – спросил он себя сам. – Деньги нужны? Нужны. Посёлок этот злосчастный надо брать? Надо. Вот бери. Сначала деньги, потом посёлок».

– Мы сделаем всё возможное, – сказал Лесенцов и взялся за конверт.

– Неделя, – повторил Костылин, чуть придерживая деньги. – И огромная просьба: о нашей встрече – никому. Вообще никому и никогда. Даже после того, как войдём в Киев.

– Неделя, – повторил Лесенцов и забрал конверт.

Возвращаясь обратно и проезжая на аварийках ближайший блокпост ополчения, Лесенцов столкнулся с двумя внедорожниками Разумного, ехавшими навстречу.

– О, наши гости! – первым, ещё издалека приметил джипы водитель Лесенцова. – Никак, туда же едут?

– Точняк! Разумный! – оживился Скрип на задних сиденьях. – А они ведь нас не узна́ют?

– Откуда, – засмеялся водитель. – Мы-то их транспорт видели. А они даже не догадываются, что наш комбат до сих пор на УАЗике катается.

Водитель, конечно же, мечтал о том, чтоб починили наконец покорёженный «Паджеро» Лесенцова, на котором он приехал из России; или отжали бы по случаю что-нибудь подобное – а то как-то неавторитетно получается.

– Здесь все обо всём знают, – сказал Лесенцов, и, тем не менее, надвинул шапочку на самые глаза и спрятал в пахучей своей форме подбородок.

Стоило бы осмыслить, откуда Костылин взял такие деньги, и, главное, чем для Лесенцова может обернуться получение подобных подношений, – особенно в случае неисполнения взятых обязательств. Но Лесенцов был не в силах думать о чём-то подобном.

Где взял деньги Костылин, где… Понятно где. Где-то в России.

А риски: как их просчитывать, если имеешь привычно высокие шансы быть убитым в любой ближайший день, включая сегодняшний.

Вернувшись на базу, Лесенцов проспал три часа.

Поднявшись в 16:15, первые три минуты чувствовал себя словно бы с чудовищного похмелья. Но, махнув кружку кофе и выкурив сигарету, понемногу ощутил привычную бодрость и готовность к неслыханным свершениям.

Закрепляя результат, он, раздевшись по пояс, умывался пятнадцать минут, и получил от этого зверское удовольствие.

Потом вспомнил, что не пересчитал деньги, и поспешил к своему кое-как повешенному на стул кителю.

Красивые стопки долларов Лесенцов разложил на столе, и некоторое время любовался на них, с философским видом выкурив ещё две сигареты.

Собрав и заново спеленав деньги, Лесенцов набрал Разумного.

Он едва помнил, что́ с утра накатал Разумному на листке, и несколько опасался, что тот уже заказал по списку – возможно, не самое обязательное, – в то время, как на самое нужное денег не достанет.

Разумный отозвался в телефоне хорошо поставленным голосом.

– Сам заеду, теперь моя очередь, – сказал Лесенцов.

– Жду, – ответил Разумный.

Прямое расстояние было минимальным, но