Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

мало кого из числа полевых командиров. Визит Разумного совсем недавно мог бы Лесенцову польстить – но сегодня об этом речи не шло: он сорвал с места серьёзного человека, не имея никаких возможностей для соответствия его надеждам.

Какие закупки?! – на оставшиеся в сейфе деньги едва ли возможно было купить три палки колбасы.

Однако бессонные ночи сделали Лесенцова бесстыдным, и он не слишком раскаивался; скорей, наоборот.

«Они ко всем северянам так относятся, – с усталым раздражением думал Лесенцов. – Большая Россия, в ней много денег. Сейчас я скатаюсь за ленточку и привезу чемодан налички, как же…»

У Лесенцова застрекотал мобильный.

Гримасничая – вместо того, чтоб извиниться за прерванный разговор, – он извлёк телефон из нагрудного кармана.

Номер был российским, не определившимся, с четырьмя одинаковыми цифрами на конце.

Только это и побудило Лесенцова нажать приём.

– Здравия желаю, с вами говорит Костылин, – прозвучало в трубке. – Вы комбат Лесенцов, верно?

Голос был чёткий и командный.

«…никак, конторские? – подумал Лесенцов. – Или федералы решили познакомиться?»

– Так точно, – ответил он, и, за невозможностью приосаниться, вытянул ноги в струну: как бы исполнил команду смирно, продолжая полулежать на стуле.

– Есть срочная тема для разговора. Я в Ростове. Предлагаю встретиться. Когда сможете подъехать?

– В Ростов? – спросил Лесенцов почти огорчённо: в дороге толком поспать не удастся, а до Ростова и обратно – полдня: к тому же, надо будет таможню переходить и с погранцами разговаривать.

– Нет, я готов встретиться на вашей стороне. Сегодня сможете?

– Да. Смогу.

Они определили таможню, близ которой спустя два часа увидятся: место перехода самого высокого руководства – Лесенцов до нынешнего дня в такие места даже не совался.

Уже пора было собираться.

Лесенцов безжалостно наврал Разумному о том, что к завтрашнему дню найдёт денег, и тут же, наскоро, составил список необходимого.

Когда писал, заметил, что буквы и цифры едва не разбегаются из-под руки. «К» и «я» заставили задуматься, в правильную ли сторону выставляют они свои танцевальные ножки. Когда начал выводить «трансмиссия на БМП», вконец запутался с количеством «с» и залип. Перечитав, понял, что во втором случае вывел три «с» подряд.

* * *

Разумный прибыл на двух джипах; его сопровождало восемь человек натуральных костоломов.

Проводив его, Лесенцов тут же крикнул свою карету.

«Так безапелляционно сорвать меня с места мог только кто-нибудь не меньше полковника ГРУ», – размышлял Лесенцов, садясь в прострелянный не менее дюжины раз козелок.

«…только голос – молодой для полковника».

– На ноль, – сказал Лесенцов водителю. – Знаешь такой переход?.. – и он назвал закрытую для простых смертных таможню.

– Как же, как же, – ответил водитель и улыбнулся.

Ему польстило, что Лесенцов приобрёл в статусе. Водитель давно был уверен, что их комбат достоен куда большего.

Позади уселся охранник, позывной – Скрип, национальность – казах.

Вид у Скрипа всегда был такой, словно он только что узнал одну отличную историю, но, пока комбат не поинтересуется сам, – готов помолчать.

«Да, это трудно, да, история могла бы поднять здесь настроение всем, – выказывал весь вид Скрипа, – но я стерплю. Я умею, когда надо. Я же степной человек. Мы молчаливый народ».

В эту ночь комбат, впервые за минувший месяц, отпустил Скрипа к подруге, а сам заехал на «передок», где их как начали в полночь месить со всего подряд, так до рассвета и не успокоились. И то, что обошлось двумя трёхсотыми, – это, конечно, не просто удача, а очередное, явленное маловерам, чудо.

Козелок бодро выкатился за открытый шлагбаум.

Лесенцова, безуспешно пытавшегося хоть на полминуты прижать ошалелую голову к стеклу, вдруг осенило: так это ж тот самый Костылин! Ему Костылин звонил! Никакой не полковник ГРУ – а бывший харьковский активист! Можно ж было даже по голосу узнать.

– Скрип! – позвал Лесенцов.

– Тут, комбат, – ответил Скрип и, не переставая смотреть в окно, придвинулся ближе, чтоб лучше слышать. После контузии со слухом у него были проблемы.

– Ты помнишь Костылина?

– Из Харькова? – весело воскликнул Скрип: у него и про Костылина была явно припасена замечательная история. – Ещё бы. Такие рамсы раскидывал поначалу! А где он теперь?

– Вот узнаем сейчас, – сказал Лесенцов.

Скрип кивнул, хотя пока ничего не понял.

Звезда Костылина взошла вскоре после того, как на киевских площадях начались массовые гуляния, плавно перешедшие в драки с полицией, крушение памятников, похоронные процессии и прочие сопутствующие революционным событиям мероприятия.

С группой своих ребят Костылин добрался до Майдана, – имея цель запугать митингующих, – но сразу понял, что переоценил собственные силы, и был вынужден отступить. В ночи, прикинувшись медбратом, сопровождающим группу калек, Костылин со своей группой выехал прочь.

Зато в родном Харькове Костылин развернулся: изо дня в день он выступал на площадях, взывая и кляня.

В нём был напор. Костылин казался убедительным.

Лесенцов помнил, как и сам он, сидя в ту зиму перед ноутбуком, болезненно очаровался, увидев круглое малороссийское лицо Костылина – записанное и уже воспроизведённое два миллиона раз, 119 тысяч отметок «нравится», 74 тысячи отметок «не нравится» (в аккаунтах ставивших дизлайки – Винница, Берлин, Тель-Авив, Львов, но чаще всего – Киев).

Вокруг Костылина на видео закипала толпа сторонников.

В непосредственной близости были видны три подслеповатых старика и четыре сердобольные матери.

Старики, раскрыв безгубые рты, в ответ на речи Костылина качали головами, не попадая друг с другом в такт. Матери смотрели огромными, как русское поле, глазами.

Костылин выглядел будто единственный их сын и последняя надежда: на возвращение красного Советского знамени, крестного православного знамения, непокорных кудрей Пушкина, перелётных бровей Брежнева, русского букваря.

Едва ли Лесенцова тронули собственно речи Костылина про петлюровскую мразь и неразумное украинское еврейство из числа интеллигенции, откровенно поставившее на негодяев и людоедов, – эту тему Костылин неизменно проводил отдельной строкой.

Нет, Лесенцова в самое сердце сразили смотревшие на Костылина люди.

В испещрённых красными, рыжими прожилками стариковских лицах он узнал своих, уже сошедших на два метра вглубь, поближе к старшим товарищам, – дедов. Они были расписаны теми же прожилками: как будто кричали, надрываясь, «Ура!» не только четыре года войны, но и ещё сорок лет после, – и порвали все капилляры.

В матерях с огромными глазами Лесенцов увидел свою мать – так мало понимавшую на свете, но никогда бы не отпустившую своё дитя ни на какую войну, кроме святой и неминуемой.

Костылин стоял посреди этих людей, как осиянный.

Могло бы показаться, что от него исходит свет, – но свет шёл от тех, кто его окружал. Пусть слабый – как у больничной лампы на столе задремавшей дежурной медсестры, – но всё-таки тёплый.

Лесенцов вырос под таким светом; он не мог предать это тепло.

– …в Москве, наверное, сейчас, – сказал Скрип негромко, пытаясь заглянуть в лицо Лесенцову. – Из Харькова он пропал уже к марту. Никто его там после первых митингов и не видел. Я туда заезжал за неделю до того, как Киев подогнал войска. Костылина на тот момент след простыл.

Лесенцов хотел что-нибудь ответить