Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Он оглянулся.

За ним стояла кассирша.

За кассиршей – Онега.

Глаза у Онеги были голубые и ясные.

– Русский, – сказал Онега.

– Уберите оружие в машину, – велел Дак.

Танки шли колонной.

Первый, с огромным трепещущим флагом, вывернув с трассы, закатился на заправку.

Другие три стали, дымя и громыхая, на дороге.

Четверо безоружных и грязных мужчин и одна женщина беззащитно застыли посреди заправки.

Танк подъехал к дизельной крайней колонке.

Люк открылся и появилась голова танкиста.

– До полного сделаете? – попросил он, найдя глазами кассиршу.

Контакт

Капитан Лесенцов не спал двое суток, и чувствовал себя почти невменяемым.

За несколько минут очень важного разговора он отрубился минимум четырежды, причём, кажется, даже не закрывая глаз: просто исчезало сознание, а потом – щёлк! – включалось.

Сидевший напротив человек продолжал говорить.

«Удивительно, – думал Лесенцов. – Оказывается, можно спать с открытыми глазами. А как долго может продлиться такой сон?»

Напротив него находился полевой командир Разумный; это была настоящая его фамилия; они виделись впервые. Звали Разумного Аркадием.

Разумный идеально воспроизвёл существовавший прежде исторический типаж – он походил на очень хорошего учителя, к примеру, географии, который вдруг, когда начался сезонный апокалипсис, обнаружил в себе умение убивать.

Убивать Разумный старался за дело, и, в сущности, у него получалось.

«Сейчас он закончит мысль, и я выпью», – решил Лесенцов, и попытался сосредоточиться на звучавших словах, которые воспринимал как мышей в коробке – надо было поймать хотя бы одну в руку и сжать.

Он отчётливо видел эту коробку.

Опустив глаза – на каждом лежало по незримому, никак не сползающему пятаку, – Лесенцов заметил, что шевелит рукою, как бы ловя мышь.

С трудом подняв глаза – пятаки оставались на веках, – увидел, что Разумный смотрит ему на руку.

– Контузия? – спросил Разумный безо всякого участия – просто желая получить подтверждение очевидному.

– Я выпью. Выпьешь со мной? – спросил Лесенцов, вдруг перейдя на «ты».

Разумный быстро и наискосок смерил Лесенцова глазами, словно перечёркивая его.

– Нет, не буду.

– А я выпью, – повторил Лесенцов равнодушно.

Он открыл сейф. Сейф он держал в штабе ради денег, чтоб не носить их в карманах и не прятать в ящике стола, закрывавшегося на нелепый ключик, который мог потеряться даже в ладони Лесенцова.

Но денег в сейфе почти не было: смятая стопка пятисоток, посреди которой, вывороченная, мешалась пятидесятирублевая купюра.

Зато в сейфе хранились фляжки самопального коньяка, сразу три.

Лесенцов извлёк одну, потряс, она была пуста. Вторая тоже. Третья, заполненная более чем наполовину, многообещающе хлюпнула.

Разумный смотрел в сторону, хотя всё видел.

«Думает, что я алкоголик», – констатировал Лесенцов.

Ещё в сейфе были рюмки, штук шесть, а в углу мерцал пистолет, «Стечкин»; у Лесенцова в кобуре уже имелся ТТ, но он подумывал, что носить два пистолета – вовсе не глупо, а нормально; единственное, что его останавливало, – косые иронические взгляды других полевых командиров; хотя с каждым днём это обстоятельство волновало Лесенцова всё меньше.

Следя за тем, чтоб не дрожала рука, он налил себе полную рюмку, и, удовлетворённый безупречным результатом, в последний миг всё-таки расплескал по столу розоватый пахучий напиток.

Закусить было нечем; зато в электрическом чайнике, стоявшем в углу кабинета, оставалась вода.

Лесенцов с трудом поднялся.

Наполнил кружку, вернулся к столу, но садиться не стал.

Стоя выпил рюмку коньяка и запил водой, слыша собственные глотки.

– Не хватает сил? – спросил он Разумного.

– Нет, – ответил Разумный, по-прежнему глядя в сторону, словно Лесенцов при нём переодевался.

«Да пошёл ты…» – подумал Лесенцов и налил ещё рюмку коньяка.

Он почувствовал, что просыпается.

Бодрость, возвращавшаяся к нему, была забурелой, лесной, – он напоминал себе вывороченное корневище: ещё сырое от подземной влаги, по-прежнему сильное и желающее жить – хотя вокруг уже разверзлась земля, а черви жмурились и дурели на солнце.

Разумный, в отличие от Лесенцова, был местным, донбасским.

В силу этого он имел какие-то путаные, но разветвлённые связи с украинской стороной – десятки, если не сотни знакомых, в том числе среди тех, кто сейчас держал фронт и работал в тыловых, приданных фронту, службах.

– Они готовы меняться. Они готовы торговать. У них есть далеко не всё, конечно. Но кое-что есть, – повторял Разумный.

– Гранаты есть к РПГ-2? – вдруг спросил Лесенцов.

На самом деле, ему нужно было очень многое, но про гранаты его спрашивал в коридоре полчаса назад командир роты.

– Есть, – чуть скривившись, сказал Разумный.

Лесенцов знал, что существует подобная торговля, но сам ни в чём подобном не участвовал, и до сих пор не мог всерьёз поверить, что такое возможно.

Он грузно вернулся в своё кресло.

– Слушай… – сказал Лесенцов, с удовольствием закуривая, и разыскивая по-прежнему тяжёлыми, но повеселевшими глазами пепельницу.

Разумный пепельницу видел – она стояла неподалёку от его локтя, он сам её и отодвинул пять минут назад, потому что была полна и пахла, – однако помогать Лесенцову не стал: просто отстранился, чтоб тот забрал сам.

Лесенцов всё это понял, и забрал, и вытряхнул пепельницу в ведро – полное всякой скомканной дрянью, но в основном сигаретными бычками.

«Это ж надо, сколько мы курим, – подумал Лесенцов. – Килограммы табака пережигаем».

– Вопрос досужий задам, – продолжил Лесенцов, чуть двигая пепельницей по столу. – А вот эти люди, которые торгуют с тобой, – они что? Болеют за нас?

– Нет. Думаю, нет, – сказал Разумный.

– А чего? Предатели? – спросил Лесенцов, чувствуя, что язык его не вполне справляется с некоторыми буквами: то ли с «р», то ли с «л».

– Нет: хохлы, – Разумный впервые за весь разговор почти улыбнулся: даже не одной половиной рта, а самыми краями губ и мельчайшей судорогой левой щеки.

Лесенцов махнул головой в знак понимания, хотя ничего не понял, и налил себе третью стопку.

«Попробую дотянуть до обеда, – решил он. – По крайней мере, надо завершить этот разговор».

Разумный предлагал Лесенцову посредничество в обменных операциях или закупках необходимого вооружения на той стороне.

Возможно, он хотел выловить свою выгоду на обмене, – но Лесенцова это не волновало: почему бы и нет, в конце концов.

Взамен Разумный хотел, чтоб Лесенцов со своими ребятами перекусил на западе трассу, закрыв в кольцо добробат, блокированной Разумным с юга.

Впервые это предложение прозвучало сегодня с утра: Лесенцов с Разумным, не слишком таясь, говорили по мобильной связи.

Лесенцов прямо ответил: нет возможностей.

– Перегони ко мне своих людей и технику. Пусть берут, мы поддержим, – добавил Лесенцов, заранее зная, что Разумный откажется.

– У меня нет такого количества бойцов, – сказал Разумный. – Никакого количества свободных бойцов нет. У меня личная охрана в разведку ходит.

– А мне нечем правосеков сковырнуть, – ответил по мобильному Лесенцов. – Продай мне 120-й? А лучше три.

– Продам, – вдруг ответил Разумный.

– Ага. И «девку», – сказал Лесенцов, хотя денег у него ни на миномёты, ни на Д-тридцатую – 122-миллимитровую гаубицу, которую здесь прозвали «девкой», – не было.

– Не обещаю, но попробовать можно, – сказал Разумный. – Я заеду.

Если б Лесенцов не хотел так сильно спать, он бы рассердился на себя, что затеял пустые переговоры. Разумный был многократно известнее Лесенцова: его уважали, как