Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

и, дивное дело, это никого не оскорбляло: взрослые мужики из шахтёрских династий и отмороженные подростки, пришедшие в ополчение, с равной долей благодарности угощались.

– Медали – потом будут, а пока сладенького покушай, сыночек, – говорил Художник, и даже гладил иной раз бойца по руке или по спине, как маленького.

* * *

Художник родился где-то здесь, в донбасских степях, потом перебрался в Россию, жил там, – а когда началась война, взяв двух молодых товарищей, навострился обратно. На погранзаставах тогда творилась неразбериха: то пускали всех подряд, то, напротив, начинали придираться чуть ли не к шнуркам; Художник со товарищи попал в тот день, когда придирались.

– Куда следуем? – спросил строгий российский пограничник. – В террористы решили податься?

– Что ты, мил человек, – сказал Художник. – Я учитель рисования. К детям иду. В лагерях беженцев открываются кружки, вы ведь знаете? Я за своей группой.

Художник врал напропалую.

– Так, – решил пограничник. – Проходи, дело хорошее. И сам ты, по глазам вижу, добрый человек. А эти – домой. Нечего им там делать. По лицам скажу: бандиты. Не первый год работаю.

Через две недели Художник уже командовал натуральной, вовсю партизанившей, сепаратистской ватагой.

Что до «бандитов» – они оба имели высшее образование, и никогда в жизни ни в кого не стреляли. Художник завёл их неделю спустя, как это называлось – «по чёрной»: минуя посты, степными тропками. Помог ему в том знакомый контрабандист по кличке Трамвай.

Один из этих «бандитов» был волосатый и близорукий веган; когда ему предложили выбрать позывной, он попросил дать время подумать – и ходил несколько часов, шепча что-то и едва не закатывая глаза.

Ничего не придумав, он ещё с час домогался до ополченцев в казарме:

– А ваш позывной какой, если не секрет? А почему вы решили взять себе именно это, по сути, второе имя, взамен данного родителями?

– Ипать и плакать, – глядя волосатому вслед, сказал пулемётчик Болт, луганский механизатор.

В итоге волосатый взял себе позывной Онега. Перед тем, как всё-таки объявить его кадровику, он ещё раз обошёл бойцов, интересуясь, удобно ли им будет – «…в условиях боя» – звать его Онегой.

Его даже не избили; такие хорошие люди собрались.

* * *

Болт и Онега остались в засаде вместе с Даком; четвёртым был Ангел: рослый бритоголовый киевлянин, ещё зимой арестованный на Майдане как пророссийский террорист. По вздорному обвинению его полгода держали там в тюрьме. Затем хорошие товарищи смогли внести Ангела в списки на обмен и вызволить.

Он тут же вступил в ополчение.

Мать ему несколько раз звонила из Киева и кричала:

– Ты предал свою родину – Украину!

Ангел реагировал спокойно и даже ласково:

– Мама, как я могу предать Украину, если я родился в СССР, и даже в армии присягу давал: «Служу Советскому Союзу». Я, мама, верен своей великой родине.

Он переводил телефон на громкую связь и ставил его на стол, прислонив к стакану. Внутри стакана ползала муха.

Телефон был допотопный, с разбитым мелким экраном, но Ангел смотрел в него с любовью, будто бы наблюдая маму.

– Твоей родины уже нет! – кричала мама.

– Как нет, мама? – удивлялся Ангел. – А шо есть?

– Есть Украина! – незримая мама всё повышала и повышала голос.

– Где? – спрашивал сын и озирался несколько озадаченно.

«Где» он произносил как «хде».

Тихо ступая, сидящего на кровати Ангела окружали ополченцы и почти благоговейно стояли вокруг.

Когда к Ангелу, как к самому образованному – у него было то ли два, то ли три незаконченных высших, – пришёл Онега, узнать реакцию на только что присвоенный позывной, Ангел отстранился и смерил серьёзным взглядом товарища по оружию – словно тот явился в невиданной обновке.

– Онега? – переспросил Ангел негромко. – Думаю, неплохо. А вот, знаешь, ещё есть такой позывной: «Всадник Апокалипсиса». Нет, даже так: «Первый всадник Апокалипсиса».

Онега действительно был странно похож на апокалипсис.

* * *

Держать свой рубеж отряд Художника уже не мог – они оказались в полукольце, у них заканчивались б/к даже на автоматы, ДШК вообще онемел, к РПГ-7 имелось четыре гранаты, 120-й миномёт вышел из строя. Из оставшихся пятидесяти бойцов, двенадцать было «трёхсотых», причём семь из них – тяжёлые.

Накануне в бою погибли Хорунжий, Ханжа, Хариус – Ангел, когда наспех рыли могилы, хотел сказать, что выбивают по алфавиту, – но все вокруг были настолько смурные и замученные, что он оставил свои мрачные шутки при себе; тем более, что следующим на «Х» был Художник.

Ещё четверо бойцов пропали ночью; поначалу грешили на диверсантов, но потом опросили караулы и поняли: сбежали.

ВСУ пробивали коридор к границе с Россией; отряд Художника должны были смять ещё вчера, но они устояли – во многом на упрямстве командира, который, не взирая на обстрел, бегал по окопам, подбадривая своих бойцов, – хотя для бодрости не было ни одной причины: все ждали рукопашной, и глядели на Художника то ли с предсмертной верностью, то ли со звериной затравленностью.

Хорунжему снесло ВОГом полголовы как раз, когда с ним, указывая из окопа цель, разговаривал Художник, стоявший возле едва ли не в полный рост. Хорунжий только показался – и вот, а Художнику – ничего.

– Нехер стоять в окопе рядом с командиром, – сказал Болт сам себе. – Если командир отморозок – держись от него подальше, – добавил он.

Пока Хорунжего тащили по окопам, у него словно бы лилось и сыпалось из головы то, что сразу не выбило.

«Да неужели ж в голове человека ничто ни к чему не крепится, должно же ведь?» – думал Онега и трогал своё лицо, вминая пальцы в глаза и сжимая виски.

Художник принял решение выходить к границе, закрепляться там. Волновало теперь только одно: чтоб их не перебили на подходе российские погранцы.

Колонну их, если не оставить прикрытие, нагнали бы тут же: они еле ползли на битом-перебитом транспорте, всемером в каждом салоне, остальные в багажниках, а кто и на крыше.

* * *

На предложение Художника возглавить группу прикрытия Дак, в своей манере, кивнул без малейших эмоций; Онега вызвался в группу Дака сам; гранатомётчик Ангел ответил: «Само собой!»; а без пулемёта Болта им и делать было особенно нечего. Болт, узнав о задании, только и сказал: «Эх, бля…» – и скривился, как от глубокого пореза.

Художник отошёл: конфеты у него давно кончились, а больше успокоить было нечем.

Полминуты спустя командир неприметно оглянулся: Болт сидел собранный и молился. Только лицо его набрякло, будто воздух вокруг стал в разы тяжелей.

Группе Дака нужно было продержаться час, а потом уйти через поле в зелёнку… Ну и дальше – как получится.

Едва они заняли позиции, начался обстрел: у Болта пулемётное гнездо было возле самого крепкого блиндажа, он быстро заныкался внутрь; Дак спустя три минуты рванул по окопам, подхватив по дороге Ангела, туда же.

Сунулся было за Онегой – его позиция была правее –