Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Опустил стекло и чуть повернулся, ожидая «козелок», держа гранату в правой, а кольцо, готовый его вырвать, меж большим и указательным пальцем левой.

«Козелок» неспешно объехал ту яму, в которую угодил «Патриот», и остановился со стороны Суворова, дверь к двери.

В окно «козелка» высунулось помятое лицо в казачьей папахе. Из-под папахи виднелся грязный, с красным потёком, бинт, грубо накрученный вкруг головы.

– А вы откель, ребята?

– Гуманитарку развозим, – сказал Суворов, понимая: спасён, спасены.

– Дело богоугодное. Помогай, Христос, – сказал казак, и «козелок», наддав газу, с места рванул дальше.

Суворов медленно открыл свою дверь и вышел на улицу, продолжая держать в окоченевшей правой руке гранату.

Он присел на корточки, разглядывая педаль газа: может, там какой-нибудь заметный тросик оборвался, и его можно соединить заново.

Под педалью газа, стоймя, расположился музыкальный диск, мешавший давлению.

У Суворова дрогнуло ошеломлённое счастливой вестью сердце.

Он бережно извлёк левой рукой диск и показал его Даку, покачивая в воздухе.

Дак улыбнулся.

Отсутствующий передний зуб ужасно ему шёл.

Суворов сел на место и вдавил педаль.

Машина взревела.

Одни

Обстрел они переждали в подъезде: Скрип, Лесник, Худой и Абрек.

Скрип происходил из казахского рода, Лесник был по бабушке эстонец, Худой имел татарскую примесь, и только Абрек оказался русским. Но курчавая его борода, тёмные глаза под угольными бровями, ловкие, с длинными пальцами руки, степенные повадки в движениях, мягкая речь и ещё, пожалуй, пристрастие к травке, – делали его совершенным абреком. В то, что звали его то ли Андрюхой, то ли Антохой, фамилию имел он то ли Петров, то ли Ванин, и родился в деревне на границе с Ростовской областью у обычных, ни гор, ни войны не видевших крестьян, – никто не верил; и он тоже давно перестал.

Лет двадцать назад отслужив в армии, Абрек полюбил воинское дело, и, уже по контракту, исхитрился объездить далёкие горячие точки; а когда началась война здесь – вернулся в места, где вырос.

О своём опыте он особенно не распространялся, что тоже выдавало в нём армейского человека, всегда знающего, что инициатива имеет инициатора.

…Они сидели под лестницей, искренне надеясь, что прямое попадание реактивного снаряда подходящего калибра не обрушит весь подъезд им на головы. Остальное можно было пережить.

Дождавшись, когда перестало грохотать, вышли на улицу, и двинулись к тому перекрёстку, который, согласно приказу, должны были – как мобильная группа – занять.

Командовал всеми Скрип, не служивший в армии, и едва ли не впервые в жизни взявший оружие в руки на этой войне, но быстро обучившийся всем азам.

Абрека он разгадал, хоть и не сразу.

Поначалу, когда они той же группой стояли на другом перекрёстке и Абрек убил – или, если точнее, очень ловко и почти ласково зарезал, – пришедшую к ним на запах тушёнки собаку, Скрип подумал, что ему попался в группу недобрый человек, которого когда-то покусали.

Но днём позже, когда другая, вовремя не убитая собака явилась в гости к самому Скрипу, а следом туда же полетело всё подряд: стрелковое, осколочное, бронебойное, испепеляющее, – Скрип, уже на бегу, догадался кое о чём. Хоть и не был уверен в тот момент, что успеет поделиться своими догадками с Абреком.

Скрипу стало ясно, что Абрек не просто так, даже без особой необходимости, носил – пусть и старый, но какой уж достался, – бронежилет. А, сняв его, – если позволяла обстановка, – тут же в очередной раз что-нибудь в нём чинил, латал и перематывал скотчем – видимо, имея на то свои, подкреплённые опытом, причины.

Наконец, у Абрека всегда имелись не только отлично укомплектованная аптечка и сапёрная лопатка в чехле – чем по идее должен был обладать каждый боец, – но и светодиодный фонарик с россыпью батареек, и верёвка с карабином длиной в пятнадцать метров, и зажигалки буквально во всех карманах, и нож с кусачками, и ещё сто предметов первой, второй и последней необходимости, вплоть до карандаша и влажных салфеток. Салфетками Абрек отирался – как опрятный лесной зверь, и никогда их не выбрасывал, но прятал в карман. Тоже как зверь.

– Абрек, ты воевал, – сказал однажды ему Скрип, будто поймав с поличным. – Служил и воевал.

– Ну, – сказал Абрек, скорей, вопросительно: в смысле – «С какой целью подкат?».

– Ты почему сам не стал командиром группы, а согласился, чтоб меня назначили?

– Подумал: посмотрю, – выдержав паузу, сказал Абрек. – А начнёшь косячить – поправлю.

– Начал? – спросил Скрип.

Абрек посмотрел куда-то вверх, словно проследив полёт насекомого, и ответил:

– В пределах нормы.

Теперь они шли по улице, но Абрек словно бы принюхивался, и несколько тормозил движение группы.

– Навьючил на себя, и еле идёт, – сказал Худой, который всегда был налегке. – Разгонись, слышь, а то ща опять прилетит…

Подтверждая его слова, послышались исходящие миномётные, и стало ясно, отчего не спешил Абрек: он высматривал, где сможет, если что, укрыться, и был не вполне доволен предоставляемым выбором.

Все бросились к стене крайнего дома, причём Худой, перепрыгивая через лавочку, не справился и упал, – Лесник остановился и бросился его поднимать, – тем временем Абрек выбрал, кажется, самое удобное место: лестницу, ведущую в подвальный магазин.

Магазин наверняка был закрыт, но над лестницей нависал какой-никакой козырёк.

Переждав первые разрывы, Скрип, Лесник и Худой устремились туда же – и были вознаграждены, найдя Абрека уже в магазине: по непонятной причине тот оказался не заперт.

Все тут же расселись по углам, один Худой застыл словно очарованный возле полки с алкоголем неподалёку от входа.

Худой сидел в тюрьме и обладал криминальными наклонностями.

– Брат, раны от стекла бывают просто ужасными, – сказал Абрек не очень громко, но очень внятно. – Отойди от дверей.

– Я отошёл, – сказал Худой, не оглядываясь.

– Как знаешь, – сказал Абрек.

Худой оглянулся на стеклянную дверь, немного помедлил, и всё-таки сдвинулся, а потом и присел.

Ждать долго не пришлось: дверь вынесло меньше чем через минуту – словно в магазин ворвался кто-то незримый и огромный, снеся взмахом крыла целую полку разноцветных бутылок.

Грохот и звон разом смешались с алкогольным паром и запахом пыли.

Худой чихнул, с усилием дунул, разгоняя пыль, и, нагнувшись, быстро, словно горячую, взял с полки буханку ржаного хлеба. В горбушке её торчал пугающий треугольник толстого дверного стекла, проткнувший буханку насквозь.

Худой поднял и показал буханку Абреку. Вид у Худого был такой, словно это он только что посоветовал Абреку не стоять у дверей.

– Может, тут люди есть? – спросил Худой спустя десять минут.

С улицы раздавался вой сигнализации.

Трудно было поверить, что столько добра лежит здесь не разворованным – и с открытой дверью.

Хрустя осколками, Худой пошёл в сторону подсобки; по дороге прихватил пачку чипсов, и, открыв, немедленно запустил туда руку.

Наличие сейфа его интересовало больше людей.

Никакого насилия Худой не собирался осуществлять – но вдруг кто-то оставил в подсобке открытым сейф, или хотя бы позабыл на столе ключик от кассы.

Скрип