Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Главное – говорить так, как говорят люди, уверенные в том, что будут жить спустя десять минут, час, год, несколько лет.

Суворов прошёл вдоль машины до конца кузова – а там уже суетился водитель, открывая двери.

– Что тут у нас? – нацелились сразу тремя фонариками казаки. – Ой, богато.

– Есть тушёнка, другие консервы, детское питание, памперсы…

– Памперсы давай, – вдруг сказали казаки. – А прокладки, тампоны есть?

– Есть, – удивился Суворов.

Он нарочно первым запрыгнул в кузов.

Находясь вверху, заметил, что, пока казаки сползались к раскрытому кузову, Дак встал поодаль у них за спинами. Лица Дака было не видно. Руки он держал в карманах.

Суворов сдвинул ящик, другой, третий.

– Забирайте. И ещё вот. И вот.

Он готов был дать много, больше, чем просили, но остановился только затем, чтоб не показать себя слишком слабым и зависимым.

Уверенно спрыгнув, сказал водителю громко:

– Закрывай.

– А там чего? – спросил усатый, указывая рукой, но водитель уже захлопывал створки, и, не без расчёта, по этой руке, несильно, попал.

Суворов направился в сторону кабины, ступая, казалось, по слишком мягкой, почти засасывающей земле, и время от времени касаясь рукой брезента, обтягивающего кузов.

Его пальцы, чувствовал Суворов, дрожали.

В кабине по-прежнему сидел нахохлившийся Трамвай – с особенно узким, почти птичьим лицом.

Суворов уселся рядом и спрятал руки меж коленей, чтоб никто не заметил его дрожи.

Одновременно уселись Дак и водитель. Машину они так и не глушили.

Водитель тут же переключил рычаг скоростей, и, не без остервенения, тронулся, с трудом сдерживаясь, чтоб не выдавить педаль газа хотя бы в половину.

– Эй, – крикнули с улицы, ударив кулаком о борт.

– Не останавливайся, – сказал Дак.

Несколько минут все молчали.

– А зачем им прокладки и эти… тампоны? – спросил Суворов.

– Когда ранения – самое то, – сказал Дак. – Только с кем им тут воевать…

– Ну и собаки, – сказал Трамвай.

Голос его опять повеселел.

Прошло ещё несколько минут, а Суворов всё никак не мог понять, дрожит ли он по-прежнему, или его трясёт от дурной дороги.

…Приехали в предрассветной, словно бы кислой на вкус, дымке.

Машину загнали во двор одноэтажного, небогатого дома.

Дом, Трамвай не соврал, оказался жилым, хоть и стоял на отшибе, в полукилометре от едва различимой в полумгле деревни.

– Покажу, где спать, – сказал Трамвай.

Им с Даком отвели маленькую комнатку с поклеенными лет тридцать назад обоями.

Две, с железными сетками, кровати, дощатый пол, лампочка без абажура.

Лёгкий привкус затхлости и мышиной жизни.

Суворов, не раздеваясь, упал на кровать. Несколько раз открыл и закрыл глаза. В голове не умолкал грохот мотора. Усатое лицо кривлялось в темноте. Была видна крупная рука с грязными ногтями, крепко вцепившаяся в дверь машины.

В девятом часу утра, с тяжёлой головной болью, Суворов очнулся.

Дак безмятежно и беззвучно спал.

Суворов спустил ногу с кровати, раздался переливчатый стрёкот пружин, – Дак тут же открыл глаза.

– Встаём? – спросил он с лёгкой хрипотцой.

– Не знаю… – ответил Суворов, пытаясь понять, что за похмелье его мучит. – Наверное…

– К одиннадцати будет наша машина, – сказал Дак. – Я отписал комбату.

– Сюда приедет?

– Нет, сюда Трамвай не хочет… – Дак потёр глаза кулаками. – Лесенцов снял под склад помещение. Сейчас всё копейки стоит. В половине зданий можно даже не спрашивать: заходи и хоть селись.

Суворов кивнул и молча вышел во двор.

Было прохладно, муторно; насыщенный моросью, кружил ветер – но дождь никак не начинался.

«Отчего я не испытываю радости? – удивлялся Суворов. – Я должен радоваться. Вместо этого у меня болит голова. Как болит голова. Никогда же не болела до сих пор».

Трамвай объявился через час: оказывается, он даже не ложился, а куда-то катался на своей белой «Ниве».

– Гуляешь уже? – громко поприветствовал он Суворова. – Сейчас нам стол накроют.

– Да я не хочу.

– Накроют, – повторил, словно и не Суворову, а самому себе Трамвай.

Хозяйка нисколько не походила на жену контрабандиста: скорей, напоминала сельскую учительницу.

Она с интересом поглядывала на Суворова: видимо, гость показался ей слишком приличным для таких дел, а она попривыкла к другим типажам.

Суворов всё ждал, что хозяйка заговорит с ним, – но нет, она так и не сказала ни слова.

Проспавший ещё часок и умывшийся до красных пятен на лице, пришёл Дак.

Выпив две чашки крепкого кофе – по три ложки на стакан кипятка, – Суворов немного ожил.

Есть он в очередной раз не стал, но, разломав плитку шоколада, подолгу держал каждый кривой ломтик во рту.

– Дак, ты правда командир роты? – спросил Суворов.

– Да ну… – засмеялся Дак. – Командир отделения.

Трамвай тоже чему-то засмеялся.

Хозяйка, наконец, заговорила:

– Чего не едите? – спросила у Суворова. – Может, что-то особенное приготовить?

– Нет, – ответил. – Нет, нет, нет. Просто я невыспанный.

Пришёл пешком вчерашний водитель: видимо, тоже жил где-то неподалёку.

Поблагодарив хозяйку за угощение, Суворов с Даком на «Ниве» Трамвая отправились в ближайший городок. Его грузовоз катился следом.

Суворов во все глаза смотрел по сторонам.

Асфальтовая дорога через степь местами была побита, местами почти нет, – но едва они набирали скорость, сразу раздавался необычный, то жужжащий, то почти подвывающий гул.

Суворов посмотрел на Дака.

– Танки траками раскатали, – пояснил Дак.

В самом воздухе чувствовалось напряжение, словно у сердечника перед очередным приступом боли.

Вскоре показался городок.

Прохожих и машин было совсем мало.

Даже нетронутые улицы выглядели покинутыми и серыми. Вдруг появлялось разрушенное бомбёжкой здание. Спустя минуту – пятиэтажка с несколькими вынесенными прямым попаданием окнами.

Ничего подобного Суворов никогда не видел.

Он был возбуждён и внимателен.

На складе их уже ждали люди Лесенцова: несколько ополченцев в грязном «комке». Ли́ца их тоже были грязными.

С необычайной резвостью они начали выгружать и заносить в пустующие помещения на первом этаже многострадальную гуманитарку.

Скоро должен был появиться и сам Лесенцов.

Приехала Лидия на машине «Скорой помощи».

Суворов с удовольствием передал привезшим Лидию врачам, не спросив никаких бумаг, подтверждающих приём, с полсотни разнокалиберных коробок с лекарствами.

Трамвай всё прохаживался туда-сюда, разглядывая происходящее.

Суворов подумал было, что тот переживает за свою фуру, или, того хуже, попросит у него доплаты, но нет: Трамваю, казалось, было приятно, что он тоже – участник доброго дела, и даже бессонная ночь не могла заставить его вернуться домой.

– Докинешь нас до таможни? – попросил Суворов Трамвая, когда груз был перенесён на склад.

Ему не хотелось дожидаться Лесенцова. Или, если точней, ему важно было встретить его хотя бы отчасти на равных – сидя в своей машине, и чуть опоздав. Пусть дождётся.

– Определённо, докину, – ответил, улыбаясь, Трамвай, чуть шевеля плечами, словно у него по спине кто-то полз.

Передвигался Трамвай на совершенно бешеных скоростях, в том числе по тем участкам, где трасса была изуродована обстрелами, ухитряясь при этом рассказывать про дюжину разнообразных вещей: как подарил ополченцам подворованный у отступающих украинских частей РПГ с целой россыпью зарядов – их Трамвай ласково поименовал «морковками»; и как его, который год уже, пытаются посадить то здесь, то в России, а он уходит от погони через границу, – а потом уже от погони с той стороны – назад;