Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Уже за полночь они остановились ночевать в дешё- вом отеле за километр от украинской границы.

Уселись за шаткий столик, взяв по пиву.

Были довольны друг другом.

Суворов написал Лесенцову смс. Тот, спустя час, ответил: «Всё в порядке, проедете без проблем, вас встретят на той стороне, мой человек, позывной – Дак».

Встали в шесть утра, помятые.

Суворов выпил только горячего чаю. Алан – кофе, и разломал на части бутерброд с сыром. Лёха умял яичницу и кашу, и ещё бы что-нибудь съел, но пора было выдвигаться.

Заехали на заправку, заправились впрок: говорили, что на той стороне проблемы с горючим, и его бадяжат.

К девяти утра уже стояли в очереди на ту сторону.

Очередь двигалась не слишком быстро. Впереди было машин тридцать – за два часа добрались до шлагбаума, и российский пограничник, посмотрев документы, запустил машины на территорию таможни.

На пункте досмотра к «Патриоту» подошёл неприветливый человек в синей форме.

– Что везёте?

– Гуманитарку, – быстро ответил Суворов.

– Документы есть на проезд?

– На проезд нужны какие-то особые документы? Мы же с гуманитаркой.

– Со вчерашнего дня – да.

Суворов посмотрел на Алана. Алан покачал головой: плохо.

Через минуту подошёл старший смены, попросил открыть двери «Патриота» и подготовить к досмотру фуру.

Лёха быстро справился.

Первым делом таможенник заглянул во внутренности фуры, и, оценив объёмы ввозимого, скептически присвистнул. Лениво полистал бережно поданные Аланом документы и, будто мучимый зубной болью, процедил:

– Вас не пропустят. Можете сходить к начальнику, но вас не пропустят, – и перешёл к «Патриоту».

«Патриот» тоже был забит доверху всякой всячиной на личные подарки: памперсы, тёплая одежда, перчатки, тушёнка, сладости, сигареты.

– Что тут у вас? – спросил старший смены, трогая рукой то одно, то другое.

– Тоже гуманитарка, – упавшим голосом ответил Суворов.

– Гуманитарка, – повторил деловитым тоном Алан, приподняв перед собой в знак подтверждения сказанного документы и накладные, которые держал в руках.

– Не надо говорить «гуманитарка», – мягко и негромко посоветовал старший смены. – Надо говорить: «мои личные вещи». В крайнем случае: «подарки друзьям и близким». А для оформления гуманитарки в Ростове создан специальный центр. Теперь надо ехать туда и оформлять.

– Господи, всё же было иначе до сих пор, – сказал Суворов. – Мне рассказывали, что запускают без проблем.

– Да, запускали без проблем, – сказал старший смены. – Ещё вчера ночью вы проехали бы. Но с двадцати четырёх часов действует новое распоряжение.

– И долго там оформлять, в Ростове? – спросил Суворов.

– Долго, – ответил старший смены. – Заявку надо подавать минимум за неделю. Выслать перечень завозимого груза, получить письменный ответ. И только тогда… Лучше за две недели, думаю.

– Я не понял, – сказал Суворов. – И что нам делать теперь?

– Не знаю, – сказал старший смены. – Не знаю. Извините. Вы можете проехать на «Патриоте», вас пропустим. А фуру разворачивайте.

– Куда ж я без неё поеду?

– Ваше дело.

Суворов был не просто огорчён – он чувствовал себя раздавленным.

Подошёл Лёха, спросил, в чём дело. Алан ему коротко объяснил. Лёха витиевато и с душой выругался матом.

Суворов спросил у старшего смены, где тут самый главный начальник; ему указали.

Прошёл в одноэтажное здание. Кабинет начальника был закрыт.

– Что вам? – спросили Суворова.

Суворов оглянулся. Перед ним стоял грузный спокойный мужчина под пятьдесят, тоже в синей форме.

– Мы везём гуманитарку… – начал Суворов, с омерзением слыша свой просящий, заискивающий голос.

– Да-да, я знаю, – перебили Суворова; видимо, начальнику уже доложили. – Вам же сказали: надо оформлять в Ростове документы. Ничего не могу поделать. Будьте добры, отгоните фуру, освободите дорогу, там очередь уже.

Суворов был готов заплакать.

Он вышел на улицу. Алан смотрел на него с надеждой.

– Чего? – спросил.

– Ничего, – ответил Суворов. – Разворачиваемся. Скоты.

Спустя три минуты «Патриот» и фура вернулись на российскую землю. Выбрали для стоянки площадку неподалёку от заезда на таможню. Пока Лёха, с грохотом и дымом, парковался, Суворов уже набирал Лесенцова.

Тот взял трубку.

Чуть сбивчиво и слишком раздражённо Суворов изложил ситуацию.

Лесенцов выслушал спокойно.

– Напринимают законов… – сказал он почти без эмоций. – Вы где стоите?.. Вот стойте там. Сейчас к вам придёт мой человек, Дак. Я тебе говорил.

Суворов немного успокоился.

Он даже мысленно обругал себя: там, с той стороны, люди воюют, их убивают, их навсегда калечат, они слепнут и глохнут, – а он привёз гуманитарку, и его, боже ж ты мой, не пустили с первого заезда. Тоже мне беда.

Чуть подсасывало где-то в самом больном месте грудной клетки – от того, что ему помогает человек, когда-то, возможно, спавший с его женой.

Отвлекал себя, болтая с Аланом.

Алан говорил громко, сверкая глазами и жестикулируя.

Время от времени к ним подходил совершенно невозмутимый Лёха, справлялся о новостях – но с таким видом, что даже если ничего не происходит – это нормально, и он никуда не спешит.

Сходили в местную, стоящую возле парковки, кафешку, попили чайку, послушали чужие разговоры. Понять толком что-то из этих разговоров было нельзя, но то здесь, то там говорили про обстрелы, мёртвых, минные поля, добробаты, ополченцев, и у Алана округлялись глаза, словно он слушал и при помощи глаз тоже, а Лёха многозначительно покачивал головой: вон что творится-то, ох, ох.

Суворов поймал себя на том, что ему очень хочется туда, где всё это происходит. Он даже не понимал, зачем, – но влекло почти болезненно.

Дак нашёл их в кафешке: остановился на входе и оглядел всех сидевших. Он был в форме. На него тоже все оглянулись.

Суворов встал. Дак ему кивнул – хотя они друг друга никогда не видели.

Вышли на улицу.

Суворов ещё раз выложил весь расклад. Алан стоял рядом и подмахивал крупной головой, время от времени поглядывая на Дака. Лёха курил чуть поодаль – не настолько близко, чтоб навязывать себя в качестве человека, тоже принимающего решения, но и не настолько далеко, чтоб выглядеть посторонним и равнодушным. Он обладал безупречным тактом, свойственным некоторым природным русским мужикам.

Дак был на удивление хорош собой: невысокий, отлично сложенный, блондинистый, с безупречным рисунком лица и ласковыми внимательными глазами. Правда, без переднего зуба. На вид ему было немногим за двадцать.

– Сейчас приедет одна женщина из луганской администрации, – сказал Дак. – Должна помочь. Через час-два. Я ей уже позвонил.

– Тебя покормить? – поинтересовался Суворов.

– Покурить нет у вас? – очень мягко и словно заранее извиняясь, спросил Дак.

– Есть, конечно, – Суворов открыл свой «Патриот», и тут же разломал блок сигарет, вырвав из середины приятную на ощупь пачку и отдав её Даку. И следом ещё две, показывая, что, если нужно больше, – он с удовольствием.

– Хватит, спасибо, – улыбнулся Дак. Улыбка ему очень шла.

Он засунул одну пачку в карман камуфляжных штанов, и две – в карманы на груди.

Снова прошли в кафе, и на этот раз уже не стали ограничиваться чаем, а заказали картошки с печёнкой и графин морса. Суворов нехотя пожевал – он совсем не хотел есть, а эти трое поели с удовольствием и весело: только мужики умеют