Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

В голове включили освещение.

Лицо Вострицкого стало совсем сырым – он впервые в жизни осознал, что́ такое виноградный пот: при малейшем движении с носа и челюстей Вострицкого на форму падали тяжёлые капли.

Но это являлось признаком возвращения в рассудок и стремительного выздоровления.

Он дышал ещё с полминуты, вообще не думая о реакции окружающих, и затем, легонько толкнувшись затылком, принял в строю нормальное положение.

Всё в нём и в мироздании мягко стало на место. Он ощутил себя готовым ко всему.

Широким движением – рукой на сгибе локтя, – Вострицкий отёр лицо.

Всем лицом он ощутил свежесть воздуха. Рука его была крепка и податлива. Силы вернулись.

Он улыбнулся и почувствовал себя совершенно счастливым.

– Есть вопросы? – спросил комбриг.

Комбат, заметил Вострицкий, сделал такое движение лицом, словно его мучал тик, – что означало: вопросы есть, но не хотелось бы задавать их при всех.

Комбриг разгадал значение мимической игры, и кивком подозвал комбата.

Комбат, объявив личному составу построение в полной амуниции через тридцать минут, распустил строй и подошёл к комбригу.

Проходя мимо, Вострицкий услышал, как комбат говорит:

– У нас оружейка пустая.

– Как пустая? – спросил комбриг.

– Пустая. Вооружено только двадцать процентов личного состава. Мы готовы исполнить приказ этими силами, но…

Комбриг, показалось, скрипнул зубами и тут же окликнул, – пчёлы, кружившие над его головой, сделали резкий бросок в сторону, – одного из штабных:

– Я же пять дней назад приказал вооружить их, в чём дело?

Комбриг отбыл; построение, назначенное через полчаса, отменили; комбат приказал личному составу пребывать в полной и насколько возможно боевой готовности по кубрикам.

Перекурив ещё раза три, все, не раздеваясь, а только сняв берцы и сбросив, у кого имелись, разгрузки, улеглись спать.

Вострицкий выпил кружку чая с четырьмя кубиками сахара, и, необычайно довольный, тоже лёг.

Спал без сновидений.

Утром, после завтрака – гречка показалась обескураживающе вкусной, – он, как и многие другие бойцы, без малейшей необходимости крутился возле штаба, надеясь, что любой выходивший оттуда – хоть зампотыл, хоть начмед, – случайно просыплет последних новостей.

И, хоть никто ничего по-прежнему не знал, слухи рождались сами собою – равно бессмысленные и щекочущие нервы.

Вострицкому было забавно, что он – давно уже взрослый мужик, только по недоразумению не обзаведшийся к своим 34 годам семьёй и детьми, – обитает здесь, среди бойцов моложе его лет на семь, десять, а то и пятнадцать, – и вовсе не стыдится того, но, напротив, рад: он уже пожил взрослым, теперь жизнь его обнулилась и раскрутилась, как волчок, заново, – славное ощущение.

В десять с четвертью раскрылась дверь, и появилось круглое строгое лицо начальника штаба: рачьи глаза навыкате искали кого-то, – все тут же подобрались и приосанились, – но Вострицкий оказался, видимо, в толпе самым крупным и заметным.

– Фамилия, должность, звание? – спросил начальник штаба.

Вострицкий, успев надеть шапку и застегнуть предпоследнюю пуговицу бушлата, чётко ответил.

– Зайди, – велел начальник штаба.

И хотя Вострицкий, имевший армейский опыт, был безусловно убеждён, что ему сейчас дадут работу, а не пирожных и чашку кофе, – он всё равно по-детски обрадовался, что выбор пал на него.

– С оружейником поедешь в штаб бригады, поможешь загрузиться, – сказал начштаба. – Собираться ведь не надо тебе?

– Нет, я готов.

– Документы с собой?

– Так точно! – и Вострицкий хлопнул по нагрудному карману, чётко рассчитав силу хлопка: чтоб не выглядело слишком размашисто.

Оружейник – высокий, но всё-таки ниже Вострицкого, и примерно того же, что и он, возраста офицер, – взял со своего стола две бумаги, аккуратно сложил в папку, и, еле заметным движением челюсти, показал: идём.

Они уселись в батальонный «бусик»; помимо водителя с позывным Калибр, там находился ещё один боец, Лесник: молодой парень с добрыми и всегда словно мутноватыми, похожими на разлитый белок сырого яйца, глазами.

Калибр – по обыкновению всех водителей – всю дорогу трепался, пытаясь то так, то сяк зайти, чтоб выведать у оружейника цель поездки. За всю дорогу оружейник не сказал и двух слов – что водителя вовсе не смущало, и он обращался к Вострицкому, что тому, в свою очередь, нравилось – хотя рта он не раскрывал, а только улыбался или кивал.

На штабном КПП документы всех находившихся в бусике тщательно проверили.

Через минуту Вострицкий, вослед за оружейником, – миновав ворота, железную решётку и массивную дверь, – прошёл в огромный подвал, где их встретил местный, в тельняшке, камуфляжных штанах и накинутом на плечи бушлате без знаков различия, распорядитель – на удивление приветливый.

«Комбриг от души пропесочил подчинённых», – догадался Вострицкий.

С великим трудом добываемое оружие являлось определяющей ценностью создающейся армии, посему даже вопреки приказам высшего командования в этой сфере случались вещи малообъяснимые и удивительные: как, к примеру, вчерашний казус – когда вновь созданный батальон едва не был отправлен в бой, вооружённый по большей части разве что столовыми приборами.

Бригадные офицеры знали: выдать оружие – проще простого, а забрать его потом – почти невозможно. Но вдруг батальон расформируют, или переподчинят, или здание располаги накроет дальняя артиллерия, и все погибнут? Всегда лучше подождать: наверное, так рассуждали штабные.

– Ваше, забирайте, – щедро указывал распорядитель, помечая что-то в своих бумагах.

Подобного богатства Вострицкий никогда не видел: пулемёты нескольких эпох, стройные ряды автоматов, цинки патронов, россыпи гранат, гранатомёты разнообразных модификаций, – всё это было красиво, пахло, отсвечивало, вселяло уверенность.

– Петя – ваш, – продолжал распорядитель. – Два «сапога» – ваши. Десять труб – ваши. Все морковки – ваши.

Вострицкий следил за движениями его рук, едва успевая понять, о чём речь.

Петей назвали ПТРД: противотанковое ружьё системы Дегтярёва. «Сапогом» – СПГ: станковый противотанковый гранатомёт. «Трубой» – РПГ-7: ручной противотанковый гранатомёт, а морковками – заряды к нему.

На пару с Лесником Вострицкий тягал всё это в бусик.

Действие напоминало предпраздничный поход за покупками.

Водитель Калибр цокал языком и даже принюхивался.

Лесник выглядел задумчиво: втайне оружие обещало не только чужую смерть, но и собственную.

После обеда приступили к закреплению оружия за личным составом, но Вострицкий валялся на своей шконке, потому что в батальон перешёл одним из первых, и пристрелянный АК-74 у него уже имелся.

На подоконнике Вострицкий обнаружил оборванный с разных концов журнал, с половиной текстов на украинском и с половиной – на русском.

Давно решивший выучить мову, Вострицкий произносил отдельные слова вслух, пытаясь догадаться об их значении.

Дверь приоткрылась, и возникшая голова дежурного выпалила:

– В штаб!

– Меня? – не поверил Вострицкий.

Дежурный, не ответив, исчез, оставив дверь приоткрытой.

Вострицкий легко поднялся, накинул китель, и через минуту уже стоял возле штабных дверей.

Постучался:

– Разрешите?

Начштаба, сидевший за своим столом в углу, поднял на него рачьи глаза и даже не кивнул, а моргнул.

В помещении штаба находился комбат.

– Здравия желаю! – поприветствовал Вострицкий командира, войдя.

– Дверь закрой, – сказал начштаба.

– Здравия, – буднично и еле слышно отозвался комбат, листая контакты в своём телефоне.

Вострицкий аккуратно прикрыл дверь.

Комбат, наконец, отвлёкся от