Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Заходили посреди белого дня, вшестером.

Вылезли из зелёнки сразу у места.

В здании играла музыка. Из открытых окон второго этажа слышались громкие голоса – кажется, там готовили есть: пахло варёными овощами.

Возле здания никого не было.

С торца стоял одноместный, обложенный кирпичом и с железной крышей – а вдруг прилёт! – нужник. Дверь была деревянная, но обитая досками в два слоя.

Лесенцов подошёл туда прямым шагом, постучал.

– Хто там? – спросили мирно. – Плотно занято.

«Надо же, – подумал Лесенцов. – Вот эти слова будут у человека последними», – и дал наискосок очередь, внимательно глядя на возникающие отверстия – было опасение, что внутри ещё и железный щит прикрепили.

Нет, пробило насквозь.

Тут же боец Лесенцова шмальнул с РПГ в то окно, где слышались голоса и давила басами музыка.

Страшно закричал человек – будто бы его не ранили, а ошпарили; возможно, так оно и было.

Из другого окна высунулся – Лесенцов отчётливо увидел – араб с автоматом в руках. Он не успел выстрелить ни разу – его тут же сняли, автомат он выронил, а сам завалился назад в комнату.

Пока автомат, кувыркаясь и ударившись о карниз, падал в заросли крапивы и мусорные завалы под окном, Лесенцов успел заметить, что оружие красиво инкрустировано: приклад был расписан вязью и украшен вспыхнувшими на солнце камнями.

Всё случившееся не заняло и полминуты.

По ним начали стрелять – причём сразу отовсюду, словно в нескольких местах спали люди и вдруг проснулись. Здание загудело, раздались команды – верней сказать: вопли.

«…как орут-то неистово…» – удивился Лесенцов.

Успев сделать ещё два выстрела из РПГ, они рванули обратно в зелёнку.

Каждый шёл своим, заранее выверенным, путём.

Они должны были преодолеть зелёнку до того, как обстрел войдёт в полную силу, но успели не вполне.

Казалось, что посадку прошивают сразу в десяток швейных машинок – пули впивались в стволы, и срезали не ветки – такое Лесенцов видел не раз, – а мощные суки: позади их, над ними и впереди кто-то незримый направо-налево рубил всё подряд.

Тяжёлой арты у добробата не имелось, но была ЗУшка.

Ещё через минуту послышались крики – за ними бросились в погоню; добробат тут обжился, и не пугался своей зелёнки, – но был взбешён, что к ним забрались за пазуху, в нужник, на кухню, разлили огромную кастрюлю борща, не дали хлопцу справить нужду, сгубили арабского побратима.

Шлем и броник прибавляли в весе каждые десять метров, – хотя Лесенцов был уверен в своих силах, ведь он до сих пор мог сто раз отжаться на кулаках и тридцать раз подтянуться, – но, делая последние шаги, перед тем как – сразу за зелёнкой – скатиться в овраг, где они договорились переждать пару минут, – он почувствовал себя закончившимся, издыхающим от смертного перенапряжения.

Шедшие за ними – и уверенные, что сразу после зелёнки увидят спины скатившихся в овраг и убегающих по их заминированному полю сепаров, – попали под перекрёстный огонь двух заранее установленных и спрятанных Лесенцовым пулемётов.

Это был красивый многослойный звук: ДШК и ПК перешили всё по-своему; та сторона захлебнулась, шестеро остались лежать, не успев вернуться в зелёнку; что там происходило с остальными, Лесенцов видеть не мог.

Всё это время бойцы Лесенцова, свалившиеся вместе с ним в овраг, но чувствовавшие себя отменно и деловито, проворно накидывали с подствольников в сторону отступающих.

Спустя девять минут группа Лесенцова отошла: если точней, их стремительно эвакуировал подогнанный в «серую зону» транспорт.

Всё, что было расписано по секундам, – удалось.

Они не потеряли ни одного человека.

Самый главный Командир – которого все так и называли: Командир, – встретил Лесенцова на ополченской стороне и обнял до костного хруста. Он и сам бы пошёл с ними – но уже был не вправе, как государственный человек.

Три раза попросил пересказать случившееся в подробностях, – первые два раза заходился от восхищения и голубоглазого смеха, – но на третий раз, когда Лесенцов вспомнил про араба, выронившего знатно разрисованный АК-74, – прервал:

– Ты что? И не забрал? Не забрал такой автомат? Ну, бра-а-ат! – Командир говорил захлёбывающейся огорчённой скороговоркой. – Мы бы его на переговоры притащили! Они там молитвы свои рисуют! Притащили бы на переговоры и в морды ткнули европейцам: вот, вы говорили, у ваших киевских партнёров нет наёмников – как нет, когда у нас их стволы!

Конечно, Командир никуда б этот автомат не потащил. Просто он очень, по-детски, любил оружие, и обладал отличной коллекцией в несколько сотен стволов. Но такого автомата у него не было.

Лесенцов вдруг понял, что до сих пор не сделал Командиру ни одного подарка.

«А, была не была», – подумал Лесенцов.

Взяв с собой одного человека – ополченца с нежнейшим позывным Лютик, на самом деле – огромного и ловкого, – того самого, что погубил арабского автоматчика, – Лесенцов спустя всего полтора часа решил вернуться и автомат забрать.

А чего? Наглость города, говорят, берёт.

Лесенцов – как бывало в юности, когда он готовился совершить нечто несусветное и дикое, – убедил себя разнообразными, и в ту минуту показавшимися убедительными доводами.

Скорей всего, никто не видел, как араб выронил свой «Калашников». Да, лежит в комнате его труп, – ну так и в соседних помещениях мёртвые лежат; и все наверняка безоружные – они ж не ходили с автоматами по расположению.

А заросли там под окном такие, что туда миномёт можно уронить.

Противника там было – не больше взвода; теперь осталась, быть может, только половина.

Пока вытаскивали, а потом вывозили трупы и раненых, все умотались.

Наверняка выставили какое-то наблюдение, а оставшиеся уселись от огорчения бухать – это ж добробаты: они уверены, что второй раз в ту же дыру сегодня никто не попрётся.

Лесенцов и по своему опыту помнил: пережив поражение, бойцы неизбежно стремятся друг к другу – вызнать, что́ другие успели увидеть и понять; доказать себе и окружающим, что их, да, помяли, но не растоптали – и они ещё ответят.

К тому же Лесенцов знал ещё одну, правее, проходку через минные заграждения, – и сумел уговорить себя, что всех обхитрит.

Дело – на полчаса: зайти и выйти; главное – успеть, пока кто-то с пьяных глаз там не вспомнил: «…э, а ствол араба кто-нибудь видел?».

Лютик на задуманное командиром смотрел скептически, однако ослушаться не мог, да и не оставил бы Лесенцова никогда.

Едва выползли из своих окопов, их засекли. Били так, что еле вернулись обратно.

Если б отошли в сторону противника чуть дальше – там и остались бы.

Шум стоял ещё полчаса.

Всё это время Лесенцов с Лютиком так и сидели в блиндаже, перекуривая.

– А я знал, что это плохая идея, – повторил Лютик раза три, пережидая, пока осыплется пыль при особенно близких разрывах, – будто это подлетала, грохотала и пылила та самая, воплощённая в оболочку, заряд и поражающие элементы,