60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Лейтенант покосился на него сверху вниз.

— Гагарина не стереть, товарищ сержант, — сказал он вдруг высоким молодым голосом. — Что написано-то, это можно удалить. А вот уж что он сделал, этого никак не сотрешь… А ведь, пожалуй, хотелось бы кое-кому там, ох, как хотелось бы…

Лодя ушел и с площади тоже очень довольный.

———

Вечером в их квартире долго шумел народ: пришли к ним, потому что было известно: завтра Всеволод летит в Москву, а из Москвы — в Африку. Дядя Женя Слепень выглядел озабоченно, но и гордо: он-то давно знал, где находится, чем занят его Макс и все его товарищи. Он похлопал Лодю по плечу, даже погрозил ему Корнеем Чуковским: «Не ходите, дети, в Африку гулять!» — но видно было, что сердце его далеко от всякой африканистики.

Прибежала Тюля Гамалей, разумеется, уже по уши влюбленная в Космонавта-1. Долго сидел Андрюшкевич, Андрюша Слепень, последняя надежда и утешение Клавы: хоть этот — не летчик, не испытатель, не истребитель, не космонавт… Андрюшкевич пошел в дядю-тезку: геофизик… Оно тоже, конечно… Третье лето где-то в Саянских горах… Но все-таки — на земле…

Потом они спустились к Гамалеям, а у Гамалеев оказались Жерве. У Аси в клинике сегодня три матери зарегистрировали своих только что рожденных младенцев Юриями… И мужья слова не могли сказать против — сразу согласились…

Потом пришли две телеграммы: от дяди Вовы с Кимом и от Макса Слепня. Потом, наконец, все разошлись. Вересовы поднялись к себе. Хотелось, конечно, еще поговорить перед Лодиным отлетом: кто знает, на сколько они расстаются? Но говорилось сегодня только об одном.

— Ладно, сынище! — сказал наконец Андрей Андреевич. — Такой уж день. Лети! Я семнадцатого тоже должен быть в Москве… Да там диссертант у меня есть один… Дней пять задержусь. Не улетишь, — поговорим.

— Пап! — Лодя был несколько не в себе в этот вечер: космос, Африка… Все сразу! Он не очень умел думать одновременно о многих вещах. — Пап! Вот меня занимает одно… один вопрос… Что они сегодня думают, за рубежом? Да в тех же США, в Англии, неважно где… Неужели им и теперь не станет ясно, что нельзя же так, что неправильно… Как же можно делить теперь надвое такой мир, такое человечество? Неужели даже этого недостаточно? Ведь пора же понять, пора же сообразить: невозможно без нас — таких. Неужели и это их не убедит?

Вересов-старший курил у балконной двери последнюю папиросу перед сном.

— Боюсь тебе сказать «да» или «нет»… — задумчиво проговорил он. — Да, если рассуждать логически, ты прав: все, чем они живут, все эти «холодная война», «горячая война» — это такой нонсенс… Но ведь беда в чем? Логика, она действует, пока дело не коснулось проклятого «мое» и «твое». И боюсь я, много еще чего понадобится, чтобы перелом получился… Да, кстати, Запад! Чуть не забыл: под зеркалом тебе два письма. Одно, по-моему, из Этнографического, а другое — берлинское. Не от Лизелотты?

Лодя вскочил как встрепанный.

Да, от Лизелотты! Он торопливо надорвал конверт, вынул толстую пачку листков и надолго замер. Андрей Андреевич докурил, пошел в кабинет, развернул на столе — ночной человек! — чью-то рукопись, достал цветные карандаши для правки и тоже затих. Прошло не меньше получаса.

Потом Лодя встал.

— Папа! — сказал он каким-то особенным, не обычным своим голосом. — Ты… Ну, помнишь, ты все боялся, что, если меня пустят за границу, я разыщу ее и наделаю глупостей? Помнишь, я дал такую аннибалову клятву? Ну, так не бойся. На, прочитай…

«5. IV. 61. Пренцлауэр-Берг, Берлин.

Мой дорогой, дорогой Ду!

Я задержала это письмо: «про-ка-ни-те-ли-лась», так это называется? Это не по моей вине: твое поручение было не просто выполнить. Слушай. Только совсем случайно я получила не слишком приятную, но достаточно длительную командировку в ФРГ. Пользуясь некоторыми старыми связями в тамошних журналистских и кинокругах (и там есть хорошие люди!), я стала, говоря по-русски, «копать землю», и наконец нашла то, что мне было нужно. Я выяснила, что автор книжки «Ферлуст хайст Тод» действительно носил звучную английскую фамилию Кедденхэд и проживал одно время в Дюссельдорфе, Мекумштрассе, 27. Я устремилась на берега Рейна и Дюссельбаха.

Разочарование: на Мекумштрассе такой личности не обнаружилось. Кумушки дома 27 и соседних подтвердили, впрочем, мне, что как будто некогда, в начале пятидесятых годов, когда еще не было ФРГ, а была Бизония, тут на самом деле жило двое англичан — он и она. Дама была весьма красива, муж производил странное впечатление. По-видимому, он был настоящим англичанином и притом со средствами. Может быть, даже он имел отношение к британской администрации в Бизонии, но то ли крепко выпивал, то ли был не в своем уме (по этому вопросу мои информаторы разошлись). В их квартире постоянно происходили неприятные скандалы — чем дальше, тем чаще. Можно было думать, что супруги живут крайне недружно. Уж не поколачивал ли мистер Кедденхэд свою жену («Майн Готт! Такой джентльмен!»). Замечали у нее на лице подозрительные припудренные пятна. Слышали приглушенные крики. Однажды, впрочем, и сам джентльмен уехал утром на мотороллере чрезвычайно взбешенный и в довольно потрепанном виде. А затем — соседки спорили о точной дате: не то в 52-м, не то в 54-м году — пара эта исчезла с их горизонта. Нет, все было в порядке: домохозяин, господин Фабрициус, не жаловался ни на что. Писательница? Возможно: по словам прислуги, у нее в комнате одно время лежало много каких-то одинаковых иностранных книжек. Не англичанка? О, вполне вероятно: иногда они ссорились на совершенно непонятном языке.

Мне порекомендовали обратиться за более точными данными в справочную контору, лучше — в частную, благо их тут сотни: «Не стоит мешать в это дело полицию, фройлайн, не так ли? Интересующие вас люди были не очень… Не слишком комильфо. Вы не здешняя; зачем вам нужны господа с галунами?»

Милый Ду! Германия — это Германия, и мы, немцы, остаемся немцами, какие бы писатели о нас ни писали, Шпильгаген или Ремарк — безразлично. Это у нас в крови: справочные бюро тут и сейчас работают по-немецки безукоризненно. Мне назвали целые три карликовые киностудии, малый-малого меньше, если я еще не забыла русского языка, в