60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

недалеко ушло: вон оно, правее, над Новой Деревней… Тот трамвайный поезд, что тогда звонил на мосту, конечно, еще не совершил очередного пробега от петли до петли. А одна эпоха кончилась за это время, началась другая. Сегодня она началась? Нет, не сегодня: в Октябре семнадцатого года, вот когда было заложено ее будущее бытие. Но сегодня ее начало завершилось.

III. Последняя глава

Каким ярким, каким солнечным, шумным — даже, может быть, чуть-чуть шалым — был и в Москве и в Ленинграде этот день, воистину первый день новой, космической эры! Люди еще не успели осознать того, что случилось, уложить свершившееся в точные рубрики, связать и с будущим и с прошлым. Еще поэты искали неожиданных рифм для неожиданного счастья. Еще ученые растерянно рылись в формулах и формулировках, чтобы подвиг превратить в научный факт. Еще руководители учреждений не знали — счесть ли эту дату календарной или нет, будет ли она объявлена праздничной, надо ли ее отмечать как-нибудь? Ни в одной голове еще не сложился «план мероприятий», коими надлежало ознаменовать небывалое. Не были еще написаны статьи о нем, не были осмыслены все последствия, к которым оно должно было привести.

Но одно уже случилось. Молодость народа признала этот день своим. Школьники, студенты, заводские ребята не выдержали — они высыпали с полдня на солнечные улицы.

Вересову-младшему никак нельзя было даже сегодня сидеть без дела, сидеть «переживая», как теперь говорят: последние сутки в Ленинграде, тысяча дел! Он должен был обежать и объехать уйму разных мест: свой факультет, институт Этнографии, обе библиотеки —Публичную и Академическую (да, еще и библиотеку ИВАНа — института Востоковедения). Надо было увидеться с Дмитрием Алексеевичем, — без него ведь ничего бы не вышло с Африкой!.. Наскоро одевшись, Лодя убежал из дому.

Уже на Невском его автобус врезался в радостную толпу. Ну и ну! Нет, это не была величавая манифестация майских или октябрьских дней, с ее давними важными традициями, со сложившимся за десятки лет торжественным порядком… Веселая юная людская река радостно лилась по залитому солнцем проспекту, счастливая своей удачей, удачей своего народа, своего товарища, своего поколения… В глазах рябило, и было не совсем ясно, от чего светлее — от солнца или от этих сияющих глаз… Никто здесь еще не знал, что именно нужно делать, как и чем лучше выразить свой восторг, как яснее дать понять миру, что сегодня, именно сегодня, слово «человек» зазвучало вдруг так гордо, как никогда раньше. Слово «советский человек», «советский молодой человек». Человек Будущего!

На углу Садовой Всеволод Вересов вышел из автобуса и, наперекор общему движению, пошел к Адмиралтейству, к Штабу. Вдоль всей улицы, покорно выжидая, стояли длинным рядом троллейбусы; некоторые водители, учтя напор чувств, даже пригнули их бугеля, заложив штанги под держатели, точно прижатые уши. Мол, дело это долгое! Другие вышли из своих кабин и стояли снаружи, довольные, только отмахиваясь от самых нетерпеливых «сухарей», недоумевавших: когда же их повезут дальше?

Против Казанского собора, навстречу Лоде, двигалась, подняв ввысь наспех изготовленные, кустарной работы плакаты и лозунги, какая-то особенно шумная и счастливая группа юнцов и девушек. Два парнишки, с лицами радостно-напряженными — ветер с залива рвал из рук и палки и материю — несли впереди растянутое широко полотно:

ФИЗМАТ ЛГУ

За ним другое:

ГАГАРИН — В КОСМОСЕ!!!

Третий плакат отзывался на это весело и дерзко:

ВСЕ ТАМ БУДЕМ!!!

Лодя Вересов расхохотался: вот это сказано! Тысячелетия люди твердили это рабски-покорное присловье, склоняясь над раскрытыми могилами: «Что ж поделать, все мы смертны, все будет там!» А вот, смотрите, идут по главной улице огромного города простоволосые счастливые парни и девушки и несут над собой те же слова, но как бы вывернутые наизнанку, и радуются своей, завоеванной в долгой борьбе уверенности и гордо смотрят вперед. «Все там будем!» Э, нет, не в могиле, не в рахат-лукумном древнем раю, где бесплотные девы и мироточивые старцы собирают вдоль сонных дорожек пахнущие ладаном ирисы! В могучем пламенном мире, подчинившемся человеку, в космосе, протягивающем бесконечность Пространства навстречу бесконечности Разума для великого рукопожатия. Потому что сегодня утром его черную бездну впервые прорезал небывалый болид, сплавленный из невиданных элементов — мудрости, силы, мужества, благородства. Сам Человек.

На всех боках троллейбусных вагонов чьи-то руки давно уже написали мелом: «Гагарину — ура!». Это было естественно. И вдруг один троллейбус оказался пустым, не надписанным… Безобразие!

Девушка в клетчатом пальтишке поколебалась минуту и, отделясь от остальных, пересекла улицу. Кусок мела она, наверное «стяжала» в которой-нибудь из аудиторий физического корпуса, «Гага…» — успела она вывести на синей лакированной стенке и испуганно отпрянула.

Хмурый водитель следующей машины открыл ветровое стекло. «Эй, гражданка, чего хулиганите? Мыть-то вагон кто будет, вы?»

Но в тот же миг с таким же грохотом отдернулись три других таких же фортки в кабинах соседних троллейбусов: «Ну, чего, чего выдумал? Не понял, что ли? Валяйте, девушка, пишите! Кто вымоет? Вымыть — успеется. Каждый день моют, а пишут такое — в первый раз. Пиши, пока не поехали!»

И Лодя затряс головой от удовольствия: хорошо! Правильно!

К концу дня весь город, все его стены, его заборы, все машины были исписаны именем этого необыкновенного парня с приподнятыми вверх углами губ, этого Любимца человечества.

Возвращаясь, Лодя шел по Дворцовой площади. Почему-то и сегодня, как всегда, демонстрация, хоть и была стихийной, не миновала ее. По привычке, что ли? Да, пожалуй, ведь не только по привычке: разве случившееся сегодня не связано самым тесным, самым живым образом с тем, что произошло на этой площади темной октябрьской ночью сорок четыре года назад? Разве не чувствует, не понимает этого душой каждый ленинградец?

Лодя пересек площадь и, удивленный, остановился у монферрановской колонны. Черт возьми! Как они сделали это?

Чуть ли не до половины его высоты, прославленный гранитный столп — чудо девятнадцатого века — был исписан мелом. Те же слова, что и там, на троллейбусах, на плакатах демонстраций, славили чудо века двадцатого:

«СССР — в космосе!»

«Гагарину — ура!»

У подножия обелиска стояли два милицейских чина — маленький рыжеватый сержант и долговязый лейтенант. Сержант, по-детски приоткрыв рот, широко открытыми глазами вопросительно взглядывал то на колонну, то на Лодю, то — всего чаще — на начальство… «Ай-ай-ай! — протянул он наконец каким-то неопределенным тоном, не то