60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

он с дядей Вовой «в Азии». Впрочем, Кима Африкой не прошибешь: ему теперь маршруты ближе туманности Андромеды не любопытны. «Значит, зайду к Ланэ, она передаст. Вот Марфе Хрусталевой, пожалуй, надо»: Марфа кончала свой биофак, когда он пришел в университет; они тогда подружились… Как это у нее? «Алтайский край, Горно-Алтайская область, поселок Ачелман…» Пусть напишет ему про себя куда-нибудь в Хартум, до востребования. Пусть повизжит от восторга… Марфе — стоит; Марфа, конечно, личность! Два года была летчицей в полку дяди Жени, и какой летчицей! Демобилизовалась, отлично кончила биологический, стала ботаником, написала какую-то удивительную дипломную работу по одомашниванию отечественных дикорастущих орхидей (как ей такое пришло в голову?), а потом вышла замуж за охотоведа, уехала туда, на Телецкое озеро, и, не выдержав, сбежала в Лесную авиацию летчицей. Тушит пожары в горной тайге. Кажется, даже волков била с самолета, — зачем они, волки, хотели затравить маралью ланку с олененком? Она летает, а ее охотовед — какой-то не то украинец, не то кавказец, почти двухметрового роста, бывший снайпер (это все Тюльке известно от туркологов) — нянчит дома толстого ее младенца и показывает ему, чтобы он не хныкал, на облака: «Ось дывысь, дывысь… О-он де твоя не́нечка летить…» Да, Марфа, это Марфа; да и, кроме того, она же дружила с Лизелотткой…

Он достал из ящика конверты и открытки, вынул вечное перо и вдруг прислушался. В следующий миг он уже кинулся в кабинет, к приемнику. «Скорее, скорее, папа!»

———

Нет, никто ничего еще не говорил в этот миг по радио. Но недаром, наверное, четыре года прислушивались мы к его сигналам, к его шумам и паузам, и сердца у нас замирали… Сколько раз ловила вся страна сообщения о первых победах, о первых — непривычных еще! — салютах в честь Орла и Белгорода, Курска и Харькова, а потом — в честь Киева и Минска, Бухареста и Будапешта, Вены и Берлина… Мы замирали на месте посреди затемненной улицы, как только затихали все прочие звуки и торжественная тишина вдруг прорывалась позывными Москвы. Через несколько этажей доходил до нас сквозь стены, полы и потолки приглушенный далекий голос Левитана, и мы, среди шума, среди всяческих дел, сразу узнавали его и кидались включать свою «точку», и шикали на тех, кто недослышал: «Да тише вы… Важное же сообщение. Уймите ребят! Остановите станок!»

Только что приемник, стоявший в уголку у окна, был обыкновенной пластмассовой коробкой, чем-то вроде музыкальной шкатулки или усовершенствованного патефона. И вдруг… Точно где-то в нем распахнулась дверца в таинственные глубины мира. Точно сразу там, за рядом тумблеров и рукояток, открылась бездна, полная смутного шороха, невнятных отгулов, тревожного и многообещающего ожидания. Что вырвется оттуда минуты спустя — мир или война, новая радость или народный гнев, хвала друзьям или проклятие недругу? Поразительная вещь это радио — голос нашей необыкновенной эпохи!

Нет, конечно, на этот раз тревожиться не было оснований: раз дядя Вова звонил, — значит, плохого не будет. Это не американские гангстеры еще раз высадились на побережье Кубы. Это не чужой самолет, нарушивший границы нашей страны. Это не очередная провокация во Вьетнаме или в Лаосе. Наверное, тут, дома, у нас, может быть, в Дубне, может быть, еще где-либо, совершилось какое-нибудь новое техническое открытие, победа науки, — к политическим новостям Вова Гамалей относился не то чтобы равнодушно, но, так сказать, более пассивно. Наверное, открыли еще одну атомную станцию. Или кибернетики расшифровали письменность Мохенджо-Даро. Или… Словом, волноваться нечего! А все-таки тревожно.

Молчание, молчание… Андрей Андреевич, вытирая полотенцем шею, приоткрыл дверь ванной… Вот: «Широка страна моя родная…»

Всеволод Вересов присел на старый, дореволюционным зеленым сафьяном крытый, «еще дедушкин любимый», диван. Андрей Вересов, даже не повесив полотенца, на цыпочках прошел к креслу у стола. Конечно, волноваться нечего, а попробуй внуши себе спокойствие, когда это звучит!

«Говорят все станции Советского Союза! Слушайте сообщение ТАСС…»

— Папа! Левитан! — сказал Лодя испуганно…

Снова тишина. И потом — как взрыв:

«Сегодня… двенадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят первого года… в Советском Союзе… выведен на орбиту вокруг Земли… первый в мире корабль-спутник «Восток»… С ЧЕЛОВЕКОМ НА БОРТУ…»

Казалось, тот, кто произнес эти слова, сам изумился, когда они прозвучали, и на минуту примолк. И весь мир замер; это было видно по тому, как окаменел малый атом этого мира — Лодя Вересов, кандидат. Как в детстве, Лодя невольно приоткрыл рот, чтобы лучше расслышать и поверить:

«С человеком на борту? Как — с человеком? С каким человеком? Так тогда что же? Где же он сейчас?»

Странная вещь, но вспомните: все мы тогда впали в ошибку. В первые секунды мы поняли дело так, как будто диктор говорил о том, что уже свершилось, об уже законченном подвиге. Нам показалось, что раз уж об этом сообщают, — значит, все сделано. Значит, он уже на земле: взлетел и благополучно вернулся… Вот почему мгновение спустя мир задохнулся вторично.

«Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника «Восток», —

гремел Левитан, —

является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор ГАГАРИН Юрий Алексеевич… С космонавтом, товарищем Гагариным, установлена и поддерживается двухсторонняя радиосвязь…»

— Как «поддерживается»? — еще не понимая, оцепенел Лодя. — Папа, ты слышишь? В настоящем времени: «поддерживается»… Он — что же? Папа! Значит, он и сейчас еще — там!..

— Тихо! Дай слушать, — сердито отмахнулся Вересов.

«Период выведения корабля-спутника «Восток» на орбиту космонавт, товарищ Гагарин, перенес удовлетворительно и в настоящее время чувствует себя хорошо… Полет корабля-спутника «Восток» с пилотом-космонавтом товарищем Гагариным по орбите продолжается…»

И снова на несколько минут возникла мертвая тишина. Мертвая? Неправда, живая, трепетная, еще немного испуганная, но уже какая горделивая. И новая, не такая, какую человечество слышало только что, до этих слов. Что-то небывалое вошло в мир, неслыханное и невиданное, неправдоподобное и существующее… Пять минут назад слова космонавт еще не было; теперь оно появилось навсегда. Пять минут назад имя Гагарина было никому не известно, а вот оно — на устах и в душах у всех… Гагарин, Юрий Алексеевич… Мы помним Христофора Колумба, помним Фернана Магеллана, помним братьев Райт и Луи Блерио… Но ведь подвиг этого человека великолепней, больше, страшней и радостней, чем все, сделанное теми. И он — наш. «Гражданин Союза Советских Социалистических Республик, летчик майор Гагарин, Юрий Алексеевич…»

Погодите, постойте… Кто он?