А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

он не боится, бывало, на голодных волков с рогатиной ходил, а уж турка-то голыми руками возьмет. На проводы их все соседи сбежались, сомнений в том, что Платон с Серегой героями вернутся, вообще не было ни у кого. У Платона к тому времени две зазнобы было, никак он не мог выбрать, кому сердце свое отдать. Агафья Нефедова хороша, черноброва, грудь наливная, губы пухлые. А Ефросинья Зыкова совсем другой казалась, у нее в глазах такой огонь светился, что, когда Платон на гуляниях смотрел на нее, никакая Агафьина грудь его смутить не могла. Все знали, что он по двум девкам сохнет, парни смеялись над ним. Ему и самому смешно это было, но смейся – не смейся, как сердце-то на две части разделить? Отец сердился. Бывало, выпьет вечером первача стакан и матерится на весь дом. Дескать, слабак, ты, Платошка! Сла-бак! Не можешь между двумя девками выбрать, и девок мучаешь, и себя изводишь. Если ты такой простой выбор сделать не можешь, какой ты на хрен казак?! «Если к лету не определишься, – кричал отец, – я сам за тебя решу. И попробуй только поспорить со мной!»

Спорить не пришлось, да и ждать до лета тоже. Платон решил сбежать подобру-поздорову от самого себя. «Геройствовать на войне буду, – решил он. – Убьют шальной пулей, значит, так тому и быть. А вернусь с крестами, когда девки все эти замуж повыскочат. Кто дождется, на той и женюсь. Или другую найду, мало, что ли, баб на деревне? А скорее всего, и не дождется меня никто: войны теперь долгие».

Погеройствовать ему не пришлось. Прикомандировали их с Серегой в 53-й пехотный Волынский генерал-фельдмаршала Великого Князя Николая Николаевича полк[20]. Платону это мудреное название нравилось. Он его чеканил, аж от зубов отскакивало. Да и шефа полка он считал человеком достойным. Не какой-то кабинетный вояка, а настоящий боевой командир. Мужики, кто постарше, рассказывали, что тот еще под Севастополем сам под пули лез. И уж если тогда турок не добил, то на этот раз обязательно свое возьмет. Ближе к лету полк переправили на Дунай под Систово[21]. Тут лагерь разбили. Солдатне всей выдали черные зимние шинели и приказали ждать. Что дальше будет, никто не знал.

Солдатики шутили, мол, мы турка бить пришли, а не зимовать на Дунае. Смешное совпадение: городок неподалеку, словно в насмешку, назывался Зимница. Вот так и сидели они в шинелях между Зимницей и Систово. Скучать приходилось частенько, командиры приказали не высовываться. «Тоже мне война! – сетовал Платон. – А подвиги-то где совершать?»

И вот однажды ночью грянула тревога, надели черные зимние мундиры, погрузили всех на понтоны и через Дунай поплыли. Настроение у всех радостное: а как же иначе, на войну едем! Первая линия вроде уже к берегу начала приставать, да тут турки и проснулись. Ударила батарея. Солдаты в воду бросились и вплавь стали добираться. Вроде без потерь переправились. А вот следующим рейсам не повезло. Грохотать начали уже все орудия. Турки по русским десантникам палят. Наша батарея с берега в ответ по турецким пушкам бьет. В воде такой переполох! Уши заложило. Мелькает все. Хоть орудия спасай, хоть сам спасайся. В один момент, когда снаряд рядом с понтоном грохнул, Платон в воду и вылетел. Эх, вот началось! Он по воде бьет одной рукой, во второй ружьишко держит. Шинель намокла, тяжелая, зараза, стала. А он плавать-то не большой мастак. Ну, есть грех, не научился. Герой с дырой оказался. Прямо среди грохота, огня и дыма, в этой беспросветной заварухе, где все грохочет и рвется, пошел Платон Пантелеев ко дну. Вот и пронеслась тогда его жизнь перед глазами. Захлебывается он, понимает, что помирает, и даже перекреститься перед смертью не может: в руке ружье зажато. Будто оцепенело у него все внутри. Видит только, что картина вокруг замедлилась, задыхаться начал. Перед глазами муть пошла, и начал в черноту падать. И вот уже на пределе сознания чувствует он, как кто-то со всей мочи хлещет его по лицу. Серега-друг потом рассказал, что, когда понтон тряхануло, Платон и несколько других мужиков в воду слетели. Кто как выплывать начал, а Платон побарахтался и ко дну пошел. Серега увидел, в воду бросился, за чуб утопающего солдата вытащил. Пока к берегу приставали, он его к жизни вернуть пытался и Бога на помощь призывал, а уж когда на берег вытащил, почувствовал, что Платон как будто дергаться начал. Вот тогда Серега душу-то отвел. Начал хлестать его по щекам что есть сил. От боли Платон очнулся. Боль ему вторую жизнь подарила. «Поживем еще!» – это он в лазарете сказал, как только очнулся. Сестра милосердия склонилась над ним со свечой, посмотреть, реагирует зрачок на свет или нет. А он возьми да и басом ей в лицо как рявкнет – испугал сестричку. А она вроде и непуганая была. Да с размаху залепила ему затрещину, вот тут-то Платон окончательно ожил.

Потом он с Серегой сполна рассчитался, когда через сопку тащил его полуживого и окровавленного. Турецкая артиллерия ударила едва ли не прямой наводкой по их батарее. Платону повезло, жив остался, только чуть контузило. А Серега в самом пекле оказался. Командиры дали команду отступать как раз в то время, когда казалось, что никто не выживет. Снаряды рвались на каждом сантиметре болгарской землицы. Кровь текла рекой. Канонада такая, что криков никто не слышал. Приказали убитых не собирать, самим бы из переделки выбраться. Но Платон Серегу на закорки взвалил, тащил, сколько сил хватало. Потом в воронке упал. От ближайшего взрыва засыпало их так, что откапываться пришлось, но дружка своего он не бросил. Казалось, что никогда не закончится адов этот обстрел. А когда все стихло, выбрались они наружу, а там и свои братушки помогли. Серега в той переделке ноги лишился. Врачи сказали: «Либо помрешь парень целехоньким, либо с одной ногой на грешном белом свете останешься». Выбора у него и не было никакого. Врачи сами свое дело сделали. Война закончилась, а Серега на палочке до дому добрался, с мешком заплечным и георгиевским крестом за веру, Царя и Отечество.

Платон чуть позже тоже вернулся, и крестов не счесть, и на своих собственных ногах. Чествовали его как героя. Турок побил, с наградой возвратился, хозяйство отец ему передал да и преставился. Наступила пора жениться, а от Ефросиньевых глаз он отвыкнуть так и не смог, тем более что на Агафьину пышную грудь уже без него кандидат нашелся. Все решилось само собой.

За воспоминаниями не заметил Платон, как до старого друга