Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Ее муж бороду тебе оборвал за дело,– внушительно сказал князь,– а он за то не в ответе: свою жену он защищать обязан перед Богом. А ты за бесчестие заплатишь ей, сколько положено по закону. Читай, отче.

– «Аще кто пошибает боярскую дщерь или жену, за сором ей пять гривен золота, а меньших бояр – одну гривну золота, а городских людей – три гривны серебра, а сельской женке одну гривну и столько же пени в княжью казну»,– прочитал монах.

– Стало быть, окромя трех гривен пени, заплатишь ей за бесчестье гривну серебром,– сказал князь.– Запиши кому что, отец Митрофан, да отпусти их.

– Еще одно взысканье надлежит сделать, княже,– сказал монах.– В уставе князя Ярослава Володимировича сказано:– «Аще жена мужа бьет,– в церковную казну три гривны пени». А тут перед нами стоит лихая женка, коя на людях мужа своего, от Бога ей данного, кочергою била.

– Истина,– промолвил князь.– Кто из вас муж этой бабы? Ты? Заплатишь три гривны пени в церковную казну.

– Помилуй, всесветлый князь! Меня били, мне же за то и пеню платить?

– Вестимо, тебе! Чтобы не дозволял бабе себя бить. Не жена мужа, а муж жену учить должен. Таково Святом писании сказано. Ну, а теперь ступайте все с Богом, да глядите у меня: кто вдругораз в озорстве попадется, тому двойная пеня будет.

Прежде чем вызвать следующих, Александр Михайлович поглядел в сторону аналоя. Исход Божьего суда был уже совершенно очевиден: Хмыкин стоял, высоко подняв руки, на лице его не было заметно следов особого напряжения. Аникеев, наоборот, весь взмок, на висках его вздулись синие жилы, нижняя губа отвисла, а ладони трясущихся рук опустились уже до уровня ушей. Было видно, что силы его подошли к концу.

– Ну, как, торговый человек?– спросил князь,– Будешь пыжиться, доколе сердце лопнет, али довольно? Может, теперь врать станешь, что Господь Бог ошибается, на тебя указуючи?

– Каюсь, батюшка князь, милостивец!– прохрипел купец, разом роняя руки и падая на колени.– Омрачил мне разум нечистый, толкнул меня, проклятый, на плутовство!

– Стало быть, не ты, а нечистый всему виновник? Ну и ладно, ты с него и взыскивай, а я уж, не обессудь, с тебя взыщу: за плутовство свое уплатишь зверовщику не десять, а двадцать гривен, да двадцать гривен пени в казну, да еще двадцать на церковь. А за то, что дерзнул ты на лжи крест целовать, на торговой площади, в день большого торга, чтобы всем и пример и в назидание было, получишь двадцать батогов.

– Смилуйся, батюшка, не вели меня батогами казнить! Больше никого обманывать не стану!

– Ты, может, обманывать и не схочешь, ан нечистый к тeбе вдругораз подъедет? Видать, он тебя умеет обхаживать, мнится мне, что с батогами дело будут надежней. Покуда в яму его,– сказал князь стоявшим у крыльца дружинникам. Те, сейчас же подхватили и увели с собою хнычущего купца.

Далее следовало еще несколько дел о сравнительно мелких кражах и различных формах оскорбления личности, каравшихся денежной пеней. На тех, кто не мог ее уплатить, Князь накладывал временную кабалу, иными словами – заставлял эту пеню отрабатывать.

Самым серьезным из рассмотренных в этот день преступлений оказалось дело о прелюбодеянии посадского кузнеца с Черницей. Разбирать в нем, собственно, было нечего: виновных застали с поличным, на монашку отцами Церкви уже наложена была суровая епитимья. Оставалось лишь покарать ее соблазнителя, но тут возникло затруднение: Ярослав Мудрый, «аще кто сблудит с черницею», налагал сорок гривен пени, а внук его, Владимир Мономах, под давлением Высшего духовенства (в ту пору почти сплошь греческого). Постановил за это преступление «урезать виновному носа». Александр Михайлович своих подданных никогда не увечил, а заплатить сорок гривен кузнец явно не мог, так что существующими уложениями в этом случае Нельзя было воспользоваться. Немного подумав, князь постановил:

– Во искупление богомерзкого блуда своего пойдешь на четыре года в монастырскую кабалу. Вестимо, не в женский Монастырь,– добавил он,– ибо при твоих повадках ты из кабалы и через сорок лет не выйдешь!

– Вот ты теперь и разумей,– сказал старый князь Василию, когда последняя тяжба была рассмотрена и они шли в трапезную полдничать:– Если бы я сегодня, к примеру, суд вершил по греческим либо латинским законам,– двоих мне не минулось бы сжечь на костре, еще одного или двух казнить иными видами смерти, да отрубить с полдюжины рук, да несколько языков и носов урезать. Прикинь сколько бы это осталось вдов, сирот да ни к чему, кроме попрошайничества и воровства, не способных калек! А какие на них грехи,– ты сам видел.

Глава 31

Знает и зверь, где укрыться, егда взыде сонце, птица найдет дом, а горлица гнездо свое… Лучше уповати на Бога, нежели на человека, ведает бо Господь, как прекормити и спасти тварь свою. Киевский патерик, XIII в.

На утро следующего дня Василий и Никита были готовы в путь. Пока в трапезной пили «посошок» и шла прощание отъезжающих с остающимися, Лаврушка, тоже одетый по-походному, подвел к крыльцу трех оседланных лошадей. Поясним, для кого предназначалась третья.

Узнав о предстоящем отъезде своего князя, Лаврушка накануне вечером явился к нему чуть не со слезами на глазах просил позволения ехать с ним дальше.

– Не могу взять тебя,– ответил Василий.– Ужели ты сам не разумеешь: я ухожу от ханского мщения. Надобно мне до времени так схорониться, чтобы и следов по мне не нашлось, а в таком деле всякий лишний человек не помощь, а помеха. К тому же сам я не ведаю, где и как окончится мой путь. У тебя дома осталась молодая жена,– почто бросишь ее на волю случая, коли нет в том ни малой надобности?

– А что с женой моей неделаетея? Хозяйство у нас доброе, запас есть во всем,– она без меня хоть и год проживет, не зная ни в чем нужды. А я бы тебе в пути услужал, да и сабля моя, поди, не раз бы сгодилась. Ты мне живот спас и человеком меня сделал, батюшка Василей Пантелеич! И коли что худое теперя с тобою стрясется, совесть меня иссушит за то, что я беды твоей не разделил.

– На добром желании тебе спасибо,– сказал Василий, тронутый преданностью дружинника,– но все же решения своего не переменю. Ворочайся, братец, в Карачев и ожидай меня. Мне и там верные люди надобны.

Лаврушка ушел, подавленный и опечаленный. Однако