Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

– Закурить есть? – спросил я снизу.

Он молчал, ничего не выражая лицом.

В принципе, можно было б в меня выстрелить; а смысл?

Со стороны это выглядело – только в ту секунду осознал, – будто бы я сделал своё чёрное дело, и вышел на белый свет совершенно равнодушный к своему будущему: покурить бы напоследок, и растворяйте меня в серной кислоте.

Я поднялся из нижнего дворика по каменной лесенке и пошёл, через дорожку, к домику охраны: по запаху было слышно, что они там готовят кофе и уже размешивают сахар в крупных чашках.

Открыл к ним дверь: дайте, говорю, кофе, и ещё покурить.

Они тоже залипли, но через пять секунд попробовали сообразить:

– Ты с Главой приехал ночью? – спросили аккуратно.

Я пожевал ртом – они мне на вопросы не отвечают, чего мне им рассказывать про свою жизнь.

– Иди, – говорят, – на кухню в дом, там всё есть.

(Раз ты его гость, пусть он тебя кофе и угощает; мы не знаем, как с тобой обходиться, кто ты такой.)

На кухне уже был Глава: бодрый, розовый – как и не пил вчера. Мы опрокинули по кофейку.

Неделей или двумя позже сидели в клубах дыма у него за столом, и я впервые говорил Захарченко о том, что он и сам без меня знал, но тем не менее – слушал: нас, говорил я, загоняют, нас стреножат, – но, пока мы ещё в силах, надо выпутаться, навязать свою игру.

– Вообрази, Бать, пройдёт десять лет, – мы сидим, – вот с тобой, и Казак рядом, – где мы можем сидеть? – в Абхазии, например, и ты сам, ты сам говоришь: а помнишь, зимой пятнадцатого, или зимой шестнадцатого, – ведь были все возможности поломать игру, вбросить свою карту…

Он посматривал на меня, ничего не отвечал, но взгляд был внимательный.

В этот ли раз или в следующий – я делал предположительный расклад по одному городу с той стороны: как туда зайти, как всё сделать быстро.

– Понимаю, понимаю, – говорил я, – Россия заморозит пенсии, которые она доплачивает донецким пенсионерам, заморозит поставки горючего, но… – и я предполагал, как может размотаться клубок.

И снова добивал:

– Или будем сидеть, старые, в Абхазии, невыездные – думать: «А ведь могли же…» И самое тоскливое, что мы будем повторять это не раз или два, а из года в год, старея, дурея и всё сокрушаясь: как же так получилось, что мы не смогли, что мы теперь от всего отставлены…

Батя знал ситуацию лучше меня, у него была сотня неизвестных мне доводов, что так, как я предлагал, нельзя, – в конце концов, он отвечал не только за свою судьбу, но и за два миллиона человек, живущих в республике и уже настрадавшихся от души.

Но я говорил – и у него даже кровь к щекам приливала.

– Ладно, – обрывал он, – Сань, налей ещё по рюмке. Всё равно не пьёшь.

У Казака, самого старшего среди нас по возрасту, и лет, думаю, двадцать назад пережившего тяжёлый роман и не менее тяжёлый развод с алкоголем, был свой зарок: выпить бутылку водки из горла в Киеве, когда там окажемся.

Он держался. А у нас никаких зароков не было.

Мы выпили, и я сказал:

– Давай я тебе новый батальон соберу.

– Собери, – ответил он. – Только из других подразделений никого не тащи.

– Что я, с ума сошёл. У соседей с Луганска заберём самых лучших.

– И чтоб сидевших не было.

– Да откуда у меня… Я с такими не дружу.

Сказано: сделано.

Позвонил Томичу в Луганск: как ты там, не заскучал? готов перебраться в Донецк? батальон соберём с тобой?

Он говорит: «Сколько можно ждать! – да».

Следующим шагом было свести Томича с Главой.

Томича я знал лет пятнадцать; многие знали Томича: когда ещё никто и мечтать не мог о крымской весне, о донбасской герилье – Томич и дюжина нацболов захватили смотровую башню в Севастополе, раскидали листовки: «Крым – наш»; и всё такое. Это был последний год прошлого тысячелетия – видите, как давно.

Россия тогда посмотрела на это отчуждённо; Украина, что объяснимо, раздражённо; всех посадили. Томича, конечно, тоже. Сидели в украинских тюрьмах. Сидеть было сложно; но справились.

Мы оказались, неважно по какому поводу, ночью в ресторане с Захарченко, вдвоём, почти трезвые; он был злой – с женой полаялся, – я ему говорю: наш император тоже ругается с женой; он никак не отреагировал, это было в его стиле: в сложную минуту никак не реагировать внешне – но сначала подумать, – подумал, и, мне кажется, мой довод его успокоил; и тут я его подцепил: ну так что, с батальоном, с Томичом? – я ведь, Бать, вызвал из Луганска будущего комбата, он вторую неделю ждёт, когда у тебя будет минута.

– Ну, зови его, – сказал Батя. – Пусть сейчас приезжает.

Вообще, Томич не пил; то есть, я за пятнадцать лет не видел его даже в средней стадии опьянения. Он был одним из трёх главных людей в нацбольской нашей, запрещённой всеми законами на свете, серпасто-молоткастой партии; он отменно соображал, умел продумывать и принимать решения, умел отвечать за них; постоянно крутился на глазах коллектива и никогда не терял лица.

Я никак не мог ожидать, что он явится в умат, вдрызг, с мутными глазами и четырьмя расстёгнутыми на кителе пуговицами – тремя верхними и одной посередине. Видимо, заколебался ждать вызова; время было два часа ночи, а пить с кем-то он начал, думаю, часа три назад, на сон грядущий, полными стаканами, чтоб спать крепче, – кто ж знал, что Глава может вызвать в такое время? Я Томича, в сущности, не винил; но что мне было делать теперь?

Отличное начало, чтоб создать батальон: пришёл будущий комбат, аккуратно разглаживает указательными пальцами брови – потому что передвигался на бровях, они взъерошились по пути.

Я спешно подозвал официанта, сделав в воздухе семь очень быстрых кругов сложенной в щепотку кистью: бегом, бегом, бегом ко мне, горит!

Официант прибежал, я шепнул ему: ещё семьсот грамм водки, немедленно.

Надо было Батю хотя б частично довести до состояния Томича – чтоб они совпали краями.

Томич еле разговаривал. Он сказал «здравия желаю» так, словно это одно, крайне неудобное слово, которое он долго держал во рту как опротивевший, рогатый какой-то, упиравшийся в нёбо леденец, а потом сплюнул.

Я смотрел на официанта, как на ангела небесного, который должен был передать мне спасительное лекарство; завидев мой взгляд, официант перешёл на бег с графином: это очень важный вид физической подготовки, иной раз может спасти жизнь сразу нескольким людям, включая самого официанта.

Батя сразу перешёл к делу.

Спросил, где служит Томич. Спросил, как тот относится к Плотницкому.

Томич что-то – тут лучше всего, на мой взгляд, подходит слово «буробил», – но на самом деле всё-таки