Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Мне всё казалось, что Батя вот-вот повернёт ко мне бешеное лицо с побелевшими глазами и спросит: «Это, блядь, твой комбат?!» Томительно, стыдно, невыносимо нудно шла самая отвратительная минута в моей жизни; знаете, когда я в бассейне, на школьных занятиях физкультурой, классе в седьмом, нырнул с бортика, и плавки у меня оказались ровно на коленях, – я чувствовал себя куда уверенней, куда спокойней, – даже из-под воды слыша хохот одноклассников и видя счастливые, чуть расплывшиеся физиономии одноклассниц, вроде как отвернувшихся, но на самом деле развёрнутых ко мне внимательными, остроносыми профилями, включая ту, которую я хотел видеть своей женой. А теперь я подливал водку Главе, мысленно уговаривая: «Выпей, Бать, выпей, пожалуйста!» – и, о счастье, он тут же подхватил рюмку, – но, о ужас, и свою, невесть откуда взявшуюся рюмку сам себе, едва я поставил графин, тут же наполнил Томич, и тоже её, чуть плеснув себе на рукав, поднял. «За знакомство!» – сказал Батя. «За знакомство!» – по кой-то хер ответил Томич, угодив своей рюмкой примерно в рюмку Главы, плюс-минус пять-семь сантиметров. Я с ним чокаться не стал – я смотрел на Томича глазами, высверливающими в его лбу дырки, над его головой уже летела костяная стружка, – но, понимая значение моего взгляда, он изобразил на лице – одной губой, одной щекой, одним глазом – что-то такое, типа, успокаивающее: да, Захар, я немного пьян, но меньше, чем ты думаешь, будь спокоен – видишь, сидим, общаемся.

Глава спросил, где Томич воевал.

Томич ответил: на Донбассе.

Плюс ответа был только в том, что он был короток, и там оказалось сложно рассыпать и спутать буквы.

– Где конкретно? – спросил Батя.

Томич подобрался и дальше – молодец! – перечислил все операции, с датами, со своими должностями; более того, когда дошёл до Дебальцево, и Глава сказал: «Я был в этом месте», – Томич спокойно (по мне – так развязно) ответил: «Я тебя там видел».

«Я!» – бля! – «Тебя!»

Между тем, лицо Захарченко по-прежнему ничего не выражало – казалось, он даже не видит, что Томич пьян; он только кивнул в ответ на полученную информацию и, разлив всем ещё по рюмке, сказал:

– Я тебя не знаю, но Захар – мой брат, и его рекомендации принимаются мной на веру безусловно.

«Нихера себе», – подумал я; трезвея с каждой рюмкой до какого-то уже хрустального – причём речь идёт о горном хрустале – состояния.

Я видел вопросительные глаза выглянувшегося из-за портьеры официанта, видел косящуюся личку Главы, пытающуюся понять, что это за странная такая компания, видел самого Главу – он деловито закусывал и говорил о том, что его не волнует, как мы будем вооружаться; нам дадут известный минимум – но не более того; всё остальное ищите, где хотите.

Томич повторял «понял» или «я понял-понял» на каждое второе слово Главы, тем самым мешая Главе разговаривать, перебивая его, – но Глава и это терпел, будто не замечая, – хотя при иных обстоятельствах затыкал людей за куда меньшие проступки и даже не различимое мной несоблюдение субординации.

Зашёл разговор о наших знакомых контрабандистах – известных и Захарченко, и мне, и Томичу, – и, немного забывшись, я сообщил, что Томич сидел: вроде как ему проще будет с этим контингентом.

– Ты же говорил, Захар, что у тебя не будет сидевших! – вдруг повернулся ко мне всем корпусом Захарченко; он всё помнил и всё сёк! – А у меня тут целый комбат – без пяти минут рецидивист…

Не торопясь, выдерживая достоинство, с некоторым даже нажимом, я изложил Бате обстоятельства получения Томичом срока: в итоге получилось так, что его даже уважить за это надо.

Глава выслушал и вдруг, обращаясь к Томичу, перешёл на феню.

Здесь я мог бы соврать и придумать их диалог – но я ничего не понял, и ничего не запомнил; они перебрасывались на воровском жаргоне таинственными и хлёсткими фразами: Захарченко атаковал, Томич ловко парировал, и, наконец, рассмеялся – несколько даже, мне показалось, протрезвев:

– Знаю я всё это, знаю. Откуда ты вот знаешь?

Этим своим «ты» он меня порядком уже бесил; но что было – то было: Томич выдержал те экзамены, которые должен был выдержать; а что он пьяный явился – ну, с кем не бывает.

Я, честное слово, оценил в ту ночь Батино – как это назвать? – государственное мышление? командирское понимание? человеческую широту? – как-то так.

Батальон собрали; мы работали. Только на пятый месяц существования бата я поддался на уговоры одного знакомого военкора: он праздновал день рождения, и элементарно раскачивал меня: «Захар, брат, уважь мою днюху, дай маленькое интервью!» – я часов восемь крутил головой: «Нет, даже не проси!» – но к ночи он, пообещав какой-то ништяк батальону, всё-таки уломал меня.

Сделали разговор минут на пятнадцать, меня сфотографировали на передке в Коминтерново – мы тогда стояли там и на Новоазовской косе, – и: я предположить такого не мог.

У меня разрывался на части и рыдал от ужаса телефон (тогда российские операторы ещё ловились в Донецкой народной республике, потом Киев нас отрубил).

Дюжина информагентств молила меня об интервью, о съёмках, о подаренном им дне.

По мне долбили густым огнём все киевские средства массовой информации. Обо мне накатали множество новостей европейские медиа.

В российскую информационную сеть бросили пачку дрожжей и пачку тротила.

В ближайшие сутки тысяча неизвестных мне людей пожелали мне погибели.

Закрутились конспирологические мельницы!

Вдруг выяснилось, что батальон создали кремлёвские думские дьяки – с целью загнать в донецкие степи и перемолоть здесь всё российское отребье, или, как вариант, лучших сыновей нашей земли; зачем перемолоть, я забыл, но там выкладывались весомые доказательства.

Только тогда, в свои сорок, я вдруг с ликованием, плотно замешанном на омерзении, понял: мировые новостные ленты время от времени дают информацию, вообще не имеющую отношения к действительности.

Берётся один элементарный факт – и на него накручиваются километры трактовок, обоснований, допущений, интерпретаций… В моём случае все они – подчёркиваю, все, повторяю, все, – были лживыми.

Всё выглядело как горячечный бред сивой кобылы.

Батальон придумал я сам, ночью, за столом; предложил Захарченко, заманивая его вылазкой на чужую территорию, расширить подведомственный ему силовой блок ещё на один подраздел; подключился Томич – и тот официант с графином. Больше никого в этой истории не было.

Зато с каким упоением я наблюдал картину в российских верхах!

За информацией о моей службе в составе армии Донецкой народной республики средства массовой информации обратились в российское Министерство обороны. «Как так, значит, Россия всё-таки поставляет своих головорезов на Донбасс? А вы говорили: гражданская война! А у вас вот там что».

Минобороны, естественно: «Да мы вообще не знаем, кто это».

Учитывая то, что звонили им из трёхсот различных мировых медиа ежедневно, они там едва ли не внутреннее расследование затеяли: что