Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Каждое утро в свои выходные Шаман бегал в парке за «Прагой» какое-то неимоверное количество километров – я столько не пробегаю за год, за три года тоже не пробегаю; естественно, он не курил, выпивал – только пиво; чуть захмелев, становился спорщиком, спорил на любую тему; вообще по типу он был педант, перфекционист.

Женщин, которые не смогли с ним жить, я понимаю. Но, понимая это, я думаю: а с кем им ещё жить, как не с Шаманом, – более надёжного, более внимательного, более мужественного человека и вообразить нельзя. И по-своему красивого: глубоко прорезанные морщины на небольшом, тёмном, будто немного пропечённом, лице; он походил на высокоразвитого кроманьонца.

С вида Шаман был строгим, улыбался мало, казался нелюдимым.

Но главное про них я разгадал уже – и про Графа с Тайсоном, и про Шамана со Злым, и даже про Араба: все они, проведшие в зоне антитеррористической операции в качестве террористов месяцы и годы, вышколенные бойцы без страха и упрёка, стреляющие без рассуждений, на самом деле – ласковые дети; в каждом хлопал глазами ребёнок, которому однажды были обещаны тепло, защита, любовь навсегда, справедливость, верность, – а потом ребёнок пополз, пихая ещё мягким лбом возникающие преграды, привстал, цепляясь за всё подряд, побрёл вдоль стеночки, ища равновесие, вдруг оттолкнулся, оказалось, что можно стоять, держась за воздух, и решительно вышел на одиночную прямую, – меж предметов, пороков, порывов, – а обещанного всё не давали, – а разувериться в этом не было сил: зачем тогда полз, шёл, бежал, какой в том был смысл.

Значит, надо было найти, вылепить, отстоять когда-то обещанное, не забыть в себе дитя, защитить его. Дитя хлопает глазами. Оно ждёт чуда.

Злой вообще происходил из многодетной семьи; смеясь своим неподражаемым, очаровательным хохотком, рассказывал, как в раннем детстве хотел ночами спрятаться к матери под бок, – приходил к родителям, говорил маме: «Можно я тут посплю? Мне страшно», – на что мать спокойно отвечала: «Ты меня должен бояться», – семь детей, сами понимаете, если все они так будут ходить – когда жить, когда спать.

Отец его и мать имели высшее образование, но сам Злой учиться не любил.

«Злой, – спросил, – как ты вообще школу закончил?» – в ответ на его признание о том, что когда мы с Шаманом разговариваем, ему кажется, будто мы говорим на иностранном языке.

Злой отвечает: с класса пятого школа гоняла его на соревнования по всем видам спорта, он выступал и за свой возраст, и за старшие классы, и как угодно; привозил медали – ему прощали всё остальное.

Потом вдруг выяснилось, что Злой ещё и отменный организатор: все школьные праздники делал он; вылетали шары, взрывалось конфетти, Снегурочка садилась на колени к волной покрасневшему директору, хор мальчиков-зайчиков из числа самых отъявленных хулиганов запевал свою хоровую, учителя вытирали слёзы…

С началом войны родители Злого вывезли из Луганска всю семью в Россию, в Казань. Он тут же разработал план и, надыбав денег, сбежал обратно на Донбасс; шёл 2014-й.

И полез сразу – шестнадцатилетний пацан вообще без опыта – в самое элитное спецподразделение, где проходка была – жуть; но со второго раза всё сдал, с оружием быстро разобрался, что и как; он вообще состоял наполовину из природной смекалки; на другую половину – из очарования, замешанного с пацанским цинизмом, и, странно, добротой. Так тоже бывает.

Злым его прозвали, когда они взяли в плен наёмника-негра – конечно же, американского, а не африканского; негр справлял нужду, и был пленён. Пока его вели, Злой, видевший живого чернокожего впервые, дал ему штук тридцать не столько болезненных, сколько весёлых и обидных оплеух.

«Вот ты злой», – посмеялись ополченцы. Так и приклеилось.

Заботливей его я, со времён своего детства, никого не знал: Злой всегда сёк, чего у меня не хватает в «эрдэшке», и, не успею подумать, – закупал, находил, укладывал; за ужином вспомню: так, бойцы, то пожгли, это отстреляли, остальное сожрали… – Злой, тихим твёрдым голосом: «Всё лежит, Захар, всё лежит уже»; утром выйду – у меня то берцы на батарее, то перчатки… Иной раз чуть не расплачешься. Или ухмыльнёшься: вот ведь, родятся такие на свет – чтоб меня раньше времени разочарование в человечестве не прибило.

Любимой поговоркой Злого была: «Сложные задачи решаются немедленно, а невыполнимые чуть позже», – произнося это, он всякий раз бесподобным образом хохотал.

Шаман и Злой проявляли себя во всей красе, когда в очередной раз большие люди по секрету мне сообщали: «Захар, телефон выключен?» – «В машине оставил». – «Пятнадцатого октября (февраля, мая, июня) – наступление». – «Наше?» – «Наше».

А то вдруг не наше. Вдруг их наступление, а наше отступление. Тут важно не перепутать.

Довольный донельзя, я шёпотом сообщал своим новость, весть.

Шаман кивал: наконец-то. Злой вскакивал с табуретки и, потирая руки, по-щенячьи переливчато ликовал: «Отлично! Отли-и-ично! Нас-ту-пле-е-е-ение!»

Как будто я всем небывалый праздник пообещал.

Злой сиял и внутренне пританцовывал – ямочки на ещё припухших по-юношески щеках проявлялись; девушки при виде его таяли – а он таял, слыша такие известия.

Самое удивительное, что Злой успел крутануться в Луганске и открыть там свою мойку, – в семнадцать лет! – ему капали понемногу деньги, он вообще мог не воевать, а только ходить из клуба в клуб и подмигивать там, кому надо подмигивать.

– Не, – говорил. – Я не хочу. Неинтересно.

(Зацепил как-то милейшую блондинку, провёл с ней выходные, был очень доволен, провёл ещё выходные, и, вижу, сидит в машине недовольный, – я спрашиваю: «Чего?» – он: «Только ухожу – она мне пишет через пять минут смску: „Я скучаю“, и каждые пятнадцать минут: „Я скучаю, я скучаю, я скучаю“. Что мне ей отвечать? А я не скучаю, я на работу хочу». И больше не пошёл к ней.)

На другое утро после получения известий мы приступали к составлению списков.

– Так, – говорил Шаман деловито, доставая карандаш и блокнот.

О, это был чистейший Жюль Верн. Это была подготовка к приключению, к путешествию, к делу всей жизни.

Помните, как у Жюль Верна? – примерно, кажется, так: инструменты, предназначенные в поездку, были следующие: два барометра, два термометра, два компаса, два хронометра, альт-азимут для наблюдения за далёкими и недоступными предметами, – далее чай, кофе, сахар, соль, крупы поимённо, сухари, солонина, двадцать два галлона спирта.

И ещё на полстраницы перечислений: ваш Жюль был маньяк, господа.

Но дети любят порядок, детям нравится определённость.

У нас было не примерно, а именно так, как у Жюля.

Мы отправлялись закупаться.

Я смотрел, как заполняется багажник. Как ловко Шаман и Злой всё укладывают.

Мы находили канистры – оказывалось: редкость, мало где продаются, – заливали их дизелем («круизёр» был дизельный); должно было хватить до Киева,