Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Чай, кофе, сахар, соль, крупы поимённо, сало, сухари и, предмет моей личной заботы, две пластиковых пятилитровых ёмкости домашнего коньяка – жена одного из наших офицеров заготавливала, – чтоб не искать палёную водку, которую всё равно будем искать, чтоб своё ждало в багажнике, ласково поплёскиваясь; консервы ста наименований: при случае могла не только личка перезимовать, скажем, в шахте, но и целый батальон протянуть недельку; проверялись и дозакупались очистители воды, свечи, сухое топливо, фонарики, батарейки всех видов, зажигалки, спички, ложки, кружки, фляжки, вилки, ножи, ножницы, нитки, скотчи, изоленты; носков было столько, словно мы сороконожки, по две пары тактических перчаток, с пальцами и без пальцев, – Шаман, впрочем, без пальцев не признавал, считал пустыми понтами.

Лекарства: если я заболею, я к врачам обращаться не стану, обращусь я к Шаману, не сочтите, что это в бреду, – потому что Шаман был готов переболеть всем, перечисленным в медсправочнике, и затравить любую заразу, не покидая окопа: окопные вши, горячка, «белочка», расстройство психики, желудка, печени, почечная недостаточность, камни в почках, в мочеточнике, куриная слепота, осколочные, колото-резаные, внутренние, внешние, лёгкие, несовместимые с жизнью на земле, с половой жизнью, с интеллектуальной жизнью ранения, насморк, кашель, коклюш, колики, – и так далее вплоть до буквы «я»; скажем, язва: её можно обезболить.

Йод, вата, активированный уголь, мази: всё имелось.

У нас были плащ-палатки и ещё общая палатка на шесть человек. Пила, молоток, лом. Шнуры, крепления, карабины – чтоб извлекать раненого, мёртвого, уставшего, пьяного товарища из-под обстрела, а не таскаться за ним самому по грязи. Сапёрные лопатки, наколенники, налокотники, сидухи, наборы всего непромокаемого, непотопляемого, в огне не горящего; лучшее термобельё. Очки; самые дельные разгрузки; обвесы – хотя этим не особенно увлекались. Бинокли, оптики, рации нескольких типов, аккумуляторы. У нас были карты не скажу каких областей. У нас были компасы. Нам не нужен был украинский разговорник, потому что Граф, Тайсон и Злой спокойно размовляли – они ж здесь в школе учились.

Наша машина становилась передвижной кухней, передвижной аптечкой, передвижным армейским ателье, передвижной заправкой, передвижным справочником партизана.

Б/к у нас имелось, если всерьёз, на один день хорошего боя – на всю нашу компанию.

Не было только лодки – просто потому, что до Днепра ещё оставалось некоторое количество пеших переходов и сухопутных переездов.

Я тайно сообщал о дате наступления комбату и начштаба.

Я был на лёгком, радостном, но свербящем психозе: как всё пойдёт? а если выдвинемся колонной, накроет арта, та самая, что прячется за Троицким, – и дура огромного веса влетит ровно в мой «круизёр», – зачем мы тогда это всё собирали? Три дня спустя ребёнок из Пантёхи, гуляя, найдёт компас в траве, спрячет в карман – а он всё время показывает только на север, только в ледяную сторону; выкинь, сынок. Или ещё флешку обнаружит, с песнями, которые я любил, – «Теперь меня не остановить», например, – хотя надо было сочинить свою песню про то, что теперь меня не собрать по кускам; кстати, можно раздать родственникам вразвес, – странно, что до сих пор никому не приходит в голову близких людей хоронить так, – не приходилось бы ехать за тридевять земель на могилку: у каждого своя.

На самом деле думал так: я ждал этого больше всего на свете, – Господи, дай досмотреть хотя бы первую серию. Если закрутится сюжет – я уже примерно знаю, чем закончится, я читал в исторических хрониках – про Петра и Мазепу, например, – я помню, как там мордатые москальские полковники-людоеды срывали целые городки, а не сообразившие вовремя, с чем имеют дело, запорожские казаки бежали – чубы полощутся на ветру, едва поспевая за головами, – к турецкому султану; первое время сидели там, хорохорились, – а чего хорохориться на страну, которая едва помещается в пять часовых поясов, на страну, где император из своих людей строит города; потом год, другой – и вот уже запорожцы просятся слёзно: «Государь-батюшка, пусти на родную землю, прости дураков, не нужен нам берег турецкий»… Всё воспроизводилось, ломаясь в кривых зеркалах, из века в век. Но первую-то серию хотелось увидеть – самому; я и в Донецк переехал окончательно в одной тайной вере: что моя ничем не объяснимая удачливость, моя неубиваемость, моя неутомляемость, мои сорок тысяч ручных ангелов за спиной, – всё это окажется тем смешным и малым вкладом в победу, которого до сих пор не хватало.

Была такая убеждённость, глупая. С другой стороны, если подобной веры нет – чего ехать, суетиться. Включил телевизор: посмотрел; там то же самое.

И я думал: ну вот. Отлично. Сбылось. Сбывается.

Потом проходила неделя (на первый раз – неделя) – и Араб с некоторым сомнением сообщал мне о том, что дату наступления знает уже весь батальон. А значит – все остальные батальоны тоже знают. А значит: знает наш несчастный неприятель.

Я пожимал плечами: да, странно.

Наступало 15-е, – я только в первый раз волновался до самого 15-го, потом уже перестал, – наступало, говорю, 15-е – и ничего похожего на хоть какое-то подобие нашей атаки не наблюдалось, никаких попыток прорыва не предпринималось.

И начиналось: мы переливали дизель ставшему по дороге на очередной наш передок «козелку», доставлявшему кухню; мы закидывали в ту же самую кухню консервов – в честь праздника, с широкой командирской руки; заезжали собратья военкоры, знакомые полевые командиры, прочая ополченская братва – шёл в расход коньяк…

Гранатомёты нескольких модификаций, которые я закупал где можно и где нельзя, и возил туда-сюда, – в конце концов передавал комбату: на́, держи, я себе ещё куплю, я знаю места.

Лекарства отсыпа́ли батальонным медикам.

Последний сухарь выбрасывался под ноги визгливой, с лебединым именем, но похожей на половую тряпку, собачке, живущей во дворе нашего гостевого домика, – на́, тварь, только не визжи.

Глядь, а багажник уже пустой. Даже носки кто-то износил, остались трое непарных, лежат в углу, как сироты.

На второй раз, когда меня отвели за угол и сообщили про наступление, – я поверил меньше; но мы всё равно закупились – с не меньшим тщанием и удовольствием.

Однако в этот раз батальон втайне слитую мне инфу знал уже не через неделю, а на третий день.

Не стоило большого труда догадаться, что корпусная разведка, получавшая информацию о планируемых действиях ВСУ, запускала в Донецке дезу, которая воздушно-капельным путём уходила за линию фронта.

Там впадали в невроз: «В то время как мы собираемся наступать тут, – украинский генерал едва не пробивал мощным пальцем карту и стол, на котором лежала карта, – они готовят наступление здесь! – Ещё один удар пальцем. – Наша операция требует немедленной корректировки».

Пока суд да дело, они своё наступление отменяли, начинали