Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

У него явственно болело всё: внутри и снаружи.

Даже не понимая ничего из произносимого им, можно было догадаться об одном: с этим придётся иметь дело, это создано из человечины.

Хаски упал со сцены на вознесённые руки – его принесли обратно; поставили на помост: стой, не поскользнись. Упал ещё раз – снова вынесли. В третий раз – долго плескался на руках, пока не провалился на пол; но и там, лёжа, не перестал читать, не забыл ни одной буквы; толпа стояла над ним, как стая малолетних нянек, – хоть и сами птенцы, но уже догадались, что топтать себе подобное нельзя: надо помочь подняться, выбраться.

Не прекращая песни, странным, через весь зал кругом, Хаски вернулся на сцену и сказал: «Поехали», и взмахнул рукой.

В России говорили: это новый Есенин. Так дураки, никакой поэзии не знающие, всегда говорят: новый Есенин. Если их спросить: а почему не новый Дельвиг, почему не новый Гаршин, почему не новый Хармс? – они быстро заморгают: действительно, почему? И что это за имена? Они тоже читают рэп?

Если его и роднило с Есениным хоть что-то – Хаски был будто бы недолговечный, ломкий; и, кстати, тоже занозистый, заусенистый; хотя Есенина воображают как гладкого – чтоб гладить по волосам, и называть приторным уменьшительным именем… – а он бы на вас матом, а?.. Именно так и сделал бы, между прочим.

Многие из его собратьев по ремеслу делали вид, что они стопроцентные, что они true, – но именно за Хаски стоило бояться, как за настоящее (бойцы так и относились к нему: бережно).

Чудо, которое даровало ему удачу, он последовательно ставил под удар.

Но во всём, что он делал, была внутренняя убеждённость в огромности своего дара.

Эта убеждённость и это знание – дарили ему свободу.

На пространстве этой свободы он мог делать что угодно – петь на Донбассе, танцевать у чёрта на куличках и с чертями водить дружбу, падать в зал, выползать из-под чужих ног, не пугаясь показаться грязным и униженным, быть правонарушителем – но законодателем, рассыпаться в руках, воскресать… Свобода эта на поверку оказывалась куда огромней и устойчивей, чем хвалёные душевные просторы певчих гуру, на самом деле липко боящихся за свой шесток, за то зерно, что было им насыпано, и особенно за мнение сидящих на том же шестке разноцветных, говорливых, вращающих круглыми глазами птиц, так уверенно, так велеречиво, с таким переливчатым клёкотом возмущавшихся любому постороннему шуму, – но если войти, если ударить метлой посреди этого курятника?.. – если сделать так?

Какие перья полетят. Какие перья.

Это кто здесь забился в коровий помойник, кто накрылся крылом? – Это я. – Кто «я»? – Это я. Растаман. – Да что ты говоришь. А во рту у тебя что? – Слова растамана.

…В «круизёр» набилось немыслимое количество народа: самые преданные местные поклонники рэпа, русские поэтессы, донецкие лабухи, сопровождающие Хаски; сам Хаски – он сидел на задних сиденьях посредине – медленно курил, как маленький зверь, глядя куда-то в одну точку на лобовухе. «Куда стряхивать?» – поинтересовался, поднимая руку с сигаретой так, чтоб я её увидел в зеркале заднего вида; естественно, я ответил: «Тебе – везде». Он был чуть утомлён – но доволен, и не слишком возбуждён; просто молча сидел. Я вдруг представил, что такой же, чуть потерянный, чуть нездешний, усаженный в машину, – с африканских своих, последних, кажется, гастролей, – ехал Боб Марли; Хаски с ним был, кстати, чем-то схож – внешне, только внешне, только тем вечером, и только в зеркале заднего вида.

Злой и Тайсон умчали домой минут за тридцать до окончания концерта, и уже жарили-кашеварили на скорую радость для всех: когда мы явились – столы ломились и парили. Мы тут же разместились вкруг, тут же разлили, – некоторое время я тостовал, – а Хаски кивал, потому что речь шла о нём, – а потом он что-то говорил про Донбасс и про нас, и мы улыбались ему; всё было как надо – так редко случается, но случилось.

В какой-то момент вдруг подскакивает Злой: «Захар, Батя приехал!». Я оглянулся – а там и правда Батя, и толпа его лички, несколько озадаченной: Глава не раз и не два у меня бывал – но личка никогда не видела здесь столько специфического народа; всё-таки рэперы не похожи на обычных людей, и на донецких людей тоже не слишком похожи (даже если это донецкие рэперы; но русские здесь всё равно пребывали в большинстве).

Было уже темно, освещение оставляло желать лучшего, но Батю сразу же узнали все присутствующие; они опешили, ошалели: для них он был не просто повелитель воюющих людей и целой республики – а цезарь, полубог, которому положено передвигаться на колесницах.

Хаски внимательно смотрел на Александра Захарченко.

Все замолчали.

Я что-то негромко говорил Злому: наверное, срочно просил вынести новые стаканы из домика, или что-то такое, – не заметил щекотную, треморную паузу; вернулся к столу, уже когда Батя, весело усмехнувшись возникшему столбняку, сказал компании что-то доброе, не то чтоб отеческое – а, скорей, человеческое, – и, обернувшись, бросил мне: «Пойдём где-нибудь отдельно посидим».

Мы отошли на несколько метров, за спиной по-прежнему царила ошарашенная тишь, и здесь один из российских рэперов громко, как бы оправдываясь, но весёлым голосом, обращаясь сразу ко всем и делая вид, что его кто-то о чём-то спросил, воскликнул:

– А что? Да я сам охерел!

Повисла секундная пауза: никто не знал, стоит ли смеяться, – но Батя, уходя, хохотнул первым, – и тут же разом все вокруг стола захохотали тоже, – ну и расслабились, зашумели; потом, позже, когда он уехал, – подходили ко мне и будто оправдывались: «Никто и подумать не мог, что Глава вот так запросто явится ночью – мы потеряли дар речи, Захар, прости».

Это после, говорю. Пока же: на участке была хозяйская баня, всегда открытая на случай если я измажусь; мы сели там. Злой тут же притащил нам с Батей донецкого пива и астраханской воблы – братва подогнала, подъехавшая из России; я разлил, мы тут же о чём-то самым оживлённым образом заговорили – но я, прости, Господи, навек забыл содержание того разговора.

Просто помню, что я иногда замолкал – и подолгу смотрел на него, и кивал; а сам разглядывал его лицо: не думая о том, какой он живой, родной, удивительный, – а чувствуя это; и – опомнившись – возвращался в сознание, откручивал в уме услышанное, собирал воедино произносимое им, и восстанавливал разговор, его смысл, заново.

– А пойдём ко мне, – сказал он, и мы пешком (его чёрные внедорожники медленно покатили за нами) дошли от моего дома до его.

Свет луны, маленькая донецкая улочка, мы идём –