Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Официант, прикативший суп, уже зачерпнувший в серебряный половник божественную, переливавшуюся в сиянии электрической лампы и светившую собственным фосфорическим светом жидкость (при свете этого супа можно было бы читать), – застыл на полувзмахе; другой, наливавший мне вино, пережившее две мировые войны и несколько гражданских, остановил ток жидкости, – но я махнул ему: лей, лей, я махну сейчас на ход ноги, а то пить хочется; кажется, и быку уже объяснили, что будет Эмир; «Да ладно? – не поверил бык. – Дайте хоть посмотрю на него из-за шторки, – увидел, воскликнул: – Господи, ты есть! бей в сердце, брат!» – так или как-то так всё было; но мы встали, я махнул стакан красного (на самом деле: чёрного) уже стоя, мы выскочили на вечернюю белградскую улицу.

Его тут же начали узнавать все, каждый, и каждый кричал: «Эмир! Эмир!» – однако не лез обниматься, расспрашивать, просить расписаться на ладони, но проходил мимо, благословлённый только одним тем счастьем, что – лицезрел, окликнул, получил ответный взмах руки, улыбку на три четверти небритого удивительного лица с прищуренным собачьим взглядом.

Огромной рукой Эмир тут же остановил такси. «Залезай!» – велел мне. Кажется, это была самая старая машина в Белграде, и самое малогабаритное такси, – но Эмир подобрал ноги; сопровождающие его метались в поисках других авто – но их не было, – он открутил стекло вниз, спросил у меня: «Какой адрес?» – я прочёл в телефоне по слогам, – он прокричал, и закрыл окно: «Поехали».

Только потом я понял, что сделал.

Это как если бы Никита Сергеевич Михалков пригласил меня – да ладно меня, – югославского, неважно из какой именно страны, мальчишку лет под сорок – с одной еле различимой ролью в каком-то местном, не очень заметном, получившем поощрительный приз при показе студенческих работ кино, – на знакомство, – заказав оглушительный стол в ресторане с видом на Кремль, – а тот ему через пятнадцать минут говорит: «Меня друзья ждут в Бутово, в пивной „У Саныча“, – короче, план меняется, к ним поедем, Никит. Да, Сергеич?»

Мы укатили с Эмиром на край города, там была пивная, – в пивной последовательно упали в обморок охранник, официантка, управляющий и все, меня ожидавшие; сербские мои товарищи, такие же дворняги, как и я, осели – почти как рэперы при виде Захарченко, – но эти были повзрослей, эти хотя бы справились со своим речевым, с мимическими мышцами: смогли улыбаться, издавать приветственные звуки, потом, постепенно, начали получаться слова; за отсутствием официантки, мы думали самолично наливать себе пиво сами из-под кранов, – но и она ожила, и управляющий тоже, он бросился в пляс; начали сдвигать столы, расставлять бокалы. Ещё когда рассаживались, я залпом закинулся тёмным, чтоб сохранять градус в организме, – а едва расселись, выпил ещё бокал, чокнувшись с Эмиром за продолжающееся знакомство; к четвёртому бокалу понял, что ни черта не соображаю, хочу спать, только спать, исключительно спать, – нет сил даже приподнять веки; пытался усовестить себя: он же летел из Америки, он ехал пять часов к тебе на встречу, загнал водителя, он оставил фосфорический суп и чёрное вино, – а ты хочешь спать? – да, хочу спать.

Недолго думая я объявил об этом вслух, – кажется, мы не просидели тут и двадцати минут, дольше ехали сюда; меня моляще ухватил за рукав кто-то из моих дворняжьих товарищей – зашептал на ухо: «Эмир рассказывает о своём детстве, о своей юности, о своих драках, – мы никогда его не видели таким, он никогда про это не говорил… Ты понимаешь, что происходит? Не уезжай, брат! Он же ради тебя всё!..» – «…не, я поеду!» – мотнул я головой.

Мы обнялись с Эмиром.

Эмир остался с моими дворнягами в Бутово, или где там. Я не человек, я праздник – я устроил, чтоб всем было хорошо.

И что вы думаете? – он даже не обиделся: по крайней мере, мне так представляется.

Так и пошло: виделись то там, то здесь, я выпивал, он чаще всего нет; зачем я ему был нужен, представления не имею, – мы даже душевных разговоров никогда не вели (наверное, ему хватило первого раза), и умных не вели: чтоб я как-то обогатил его, боже мой, мир? Садились рядом, перекидывались какими-то мало что значащими фразами, смеялись иногда, гуляли где-то, – со стороны могло бы показаться, что мы просто дружим с детства – и нам уже ничего не надо обсуждать; в моём случае так оно и было – но в его?..

Я ведь как представлял: встречаются две глыбы, две эпохи, две судьбы, – один другому говорит: что, старик, переберём, пересмотрим нашу утварь – коллизии, аллюзии, диссонансы, неологизмы, – потрясём копилками: может, выпадет какая редкая монетка у тебя, может, у меня, – обменяемся, пригодится. И трясут копилками – отвернувшись от людей, загородившись сомкнутыми плечами, – скряги, старые коряги, косятся, что у кого выпало, чтоб жадными пальцами схватить, – сначала на зуб попробовать, потом к свету поднять: ай, хороша находка, даришь? – дарю, старик! – ай, спасибо, не зря повидались, дай обниму, поцелую, – я тебя три раза поцелую, и я тебя три; всего шесть.

Не, ничё такого.

Разве что девок не обсуждали; а так – если б мы в поддавки играли, приговаривая: «Вот ты чёрт сербский!» – «Вот ты русская кочерга!», – интеллектуального блеска в таком времяпрепровождении было бы много больше, чем в иных наших беседах.

– Эмир, а тебе не надоело это?

– Что?

– Всё.

– А тебе?

– Я первый спросил.

– Я первый переспросил.

И так на любую тему.

В другой раз он закатился в столицу нашей родины – чтоб помузицировать со своей забубённой командой и провести встречи на пафосе с благоухающими людьми. Мне в подобное общество и близко не было хода до сих пор, – я и не ходил, – но тут меня вызвонил, вызволил, выманил его первейший, добрейший импресарио, – чтоб я оказался рядом с Эмиром в его приезд. А у меня уже был свой батальон – может, месяца четыре, но был, и уже «трёхсотых» было в батальоне на половину больничной палаты. Но поехал; махнул рукой Томичу, Арабу, личке: «Буду послезавтра, подарки привезу», – и сгинул.

Давайте сейчас я честно себя спрошу: «Мне льстило, что звали?» – честно и отвечу: да нет, не льстило, я не ищу дружбы со знаменитостями; я многие месяцы прожил, каждый вечер разговаривая то с Графом, то с Арабом, то с Шаманом, – лучше и вообразить невозможно. Но сам Эмир мне нравился – исключительный случай, когда человек ростом со свои работы, а не мельче, ниже, нелепей их.

Помню: его команда сидит и мирно пьёт пиво, шампанское, вино – всё завезённое, согласно райдеру или просто так, в знак уважения принимающей стороной, – в гомерических количествах; все делают вид, что ничего такого не происходит, –