Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

За все эти годы ни один ростовский таксист не сбросил ни рубля; завышали цену в два раза – это бывало, а чтоб скинуть рублей сто – нет, увольте.

Самолёт до Москвы, там пересадка, новая таможня, – и вот я за пределами Отечества, в стране, уже пережившей свою гражданскую войну, свою оккупацию, где живут красивые люди и один мой друг, настоявший, чтоб я приехал: я ему был нужен зачем-то; но у меня была своя цель – затащить его в Донецк: Сашка Казак очень просил, и Батя был бы рад его видеть, – так что мы с обоюдной хитрецой приближались друг к другу.

Он был самый известный серб в мире, звали его Эмир.

Мы познакомились, когда уже шла война. Не помню, что я тогда делал в Сербии, – был какой-то короткий заезд, – позвонили от него, попросили его дождаться: «Эмир читал твои книги, хочет видеть тебя». (Потом выяснилось, что читала – жена; но жена – его запасная голова; а он сам ещё не читал тогда). В общем, я ушам не поверил: где я – и где он.

…Мне было лет, наверное, шестнадцать, когда я впервые увидел один его фильм.

В юности иной раз случается незапланированная впечатлительность – обусловленная половым вызреванием, бешенством всех рецепторов, приставучим зрением, собачьим нюхом, лягушачьим настроением, соловьиным запоем; какой-нибудь, скажем, фильм ляжет на душу так, что ходишь и млеешь: «Про меня, это про меня – про меня, который я потом, про все чудеса, что меня ждут, про моё бесконечное будущее»; но через двадцать лет пересмотришь: боже мой, актёры кричат, режиссёр идиот, оператор так многозначителен, что заснул, заверните, наконец, кран вашему весеннему дождю, хватит судьбоносно курить, сделайте простые лица, убейте главную героиню – в смысле, исполнительницу роли главной героини, а главная героиня пусть живёт, пусть родит двойню; да и актриса пусть родит кого-нибудь.

Его фильм – три раза пересматривал, с разницей в двенадцать лет; как раз, чтобы кожа сменилась, старые волосы выпали, а новые не выросли, чтоб всю душевность из меня повымело, чтоб остался занудный, злой переросток, смотрящий каждое новое кино, пытающееся раскачать чувственность, взглядом, направленным куда-то в край экрана: даже не смейте меня тянуть за душу, я вам не рыба, я не поплыву к вам в силки! …А у него, у этого серба, всё время как раз рыба плавала через экран – и я за ней, ничего не поделаешь, послушно следовал всякий раз, – с разницей в двенадцать лет! – ничего не помогало, не было никакого разочарования.

Надо ещё раз глянуть – девять лет осталось до двенадцати; в следующий раз уже без кожи буду смотреть – эту полностью расчешу, без слуха – этот растает, без глаз – эти высохнут; посмотрим, какой получится эффект; кажется, тот же самый.

Серб показывал нежнейший абсурд жизни – который и есть сама жизнь, обыденная и обыкновенная; никакой пародийности, ни малейшей, – только нежность и оправдание; это как если бы Лев Толстой родился в Одессе – и не оставил её привычек, это как если бы Фёдор Достоевский был цыганом и кочевал, – что-то такое, что-то такое.

Каждый третий его фильм был о гражданской войне; я никогда не мог разобраться, кто там и с кем воюет, – на лицо все одинаковые, прислушивался к фамилиям – тоже чёрт ногу сломит: окончание на – авич, – евич, – ошич у всех; это как здесь, в Донецке, пытаться понять, кто против кого: – енко и – ский против – ванов и – енин? – да ну, прекратите; у нас в батальоне – наугад выхватил – окончания фамилий: – еник, – раф, – штоп, – идзе, – анян, а на – енко вообще каждый второй.

Наряду с чехами, французами, итальянцами, представителями всех бывших республик, – среди ополчей было особенно много сербов. У нас в бате – имелись свои: улыбчивые, бесстрашные, хитрованы.

В фильмах Эмира царила несусветная кутерьма, всё время играла музыка, взлетали куры, ржали лошади, лаяли собаки, кричали ослы, – люди делили то ли землю, то ли веру, то ли прошлое, то ли будущее, – и, спасибо автору, никто не задавался вопросом: «За что воюете, люди? – всё общее!» – это мы знаем, этому учить не надо: всё общее, но я со своей любовью обитаю здесь и стою где стоял, – если всё общее, отдай мне свою правоту, – для начала только свою правоту мне отдай. Пусть у нас будет общая правота – моя. Что, сразу «нет»? Как же так?

…Мне позвонили тогда, в самый первый раз, говорят: приезжайте в такой-то ресторан к такому-то времени, там будет накрыто, – я говорю: да, да, буду.

Положил трубку и вспомнил, что уже обещал своим новым сербским товарищам, таким же дворнягам, как и я, – быть у них, и они трижды переспросили: а не соврёшь? а точно приедешь? – конечно, не совру, конечно, приеду, – я же русский. (Русские – это которые делают то, что просили, – но делают с прикидкой на глазок, примерно, и в какой-то своей последовательности; например, год спустя.)

Как быть? – думал некоторое время; потом махнул рукой: явлюсь в указанное людьми Эмира место – а там разрулим, договоримся, решим.

Прибыл по объявленному адресу – самый центр, ресторан с люстрами, огромный стол под девственно белой скатертью; уже несут какие-то кастрюли с дымком, на кухне обречённо мычит бык, катят каталки с бутылками, с которых едва сдули столетнюю пыль, возле каждой тарелки по восемь вилок и четыре ножа; ко мне подошёл человек – склонился, сообщает: Эмир прилетал из Америки, тут же сел в машину, чтоб ехать к тебе, путь займёт пять часов, – он уже на подъезде, буквально пятнадцать минут, – ничего, говорю, ничего, – пятнадцать минут я подожду.

Не обманул: через пятнадцать минут явился. Собачьи глаза его, одна бровь как-то ниже другой подвисла, щетина чуть седая, улыбается не то чтоб на одну сторону лица, а на, скажем так, полторы стороны, рост огромный, весь такой добрый, как медведь, – если б я родился женщиной, жил бы с одной мыслью: «Эмир, покачай меня», – а так: обнялись, уселись, давай друг на друга смотреть.

Он говорил по-русски.

Минут пятнадцать мы перебрасывались новостями: как там Америка? – в ответ скривился, – что там Донбасс? – я ответил коротко, – но по двум-трём его новым вопросам сразу понял: знает всё подетально, обо всём тихо болеет – как о своём, что когда-то сгорело и дымок уже развеялся.

Налили из пыльной, в налипшей соломке, бутылки, – он покачал вино, опробовал, согласился, – и тут я говорю: слушай, Эмир, меня сербские друзья позвали в другое место, не могу их обмануть, – поехали со мной?

Он в