Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

пустое помещение, открыли свою молельню в батальоне; приехал добрый батюшка, знакомый нашего Кубани, освятил; другие добрые люди, мои друзья, сделали настенную роспись с ясноокими святыми, я туда понемногу привозил иконы, а что-то Кубань всю войну возил с собою; но в молельню, помимо Кубани, и меня, изредка, – не ходил никто.

Помню Кубань таким: стоит на нулевом этаже, что твой ловец душ, – у одной нашей поварихи поранило жениха, тоже в нашем батальоне служил, другая повариха жуть как волнуется о своём муже: тот в разведке у Домового – а разведка ушла на промку, уже должна была вернуться, а всё нет парней, – Кубань обеих поварих хвать – и в молельню: молитесь, дуры, – и даже запирает их там.

Те и молятся.

Худо-бедно, но нескольких бойцов покрестил – того же Злого, скажем; тот с Кубанью говорил раз, и два, и три – и поверил ему, и послушался.

Подходил, правда, Кубань к Графу – который и так был крещён, – наставить на путь, приучить исповедоваться, причащаться, но с Графом сложней. Граф говорит: «Кубань, а у тебя как с женой твоей?» – Кубань: «Тяжело – баба», – Граф: «А сын у тебя где?» – Кубань: «В России, мыкается, казака не получилось из него», – Граф: «Ну, когда будет с женой и с твоим сыном всё хорошо – приходи рассказать, как у тебя это получилось».

Кубань не обижался никогда, ласково улыбался: «Ох, Граф, ох, Граф, суровый ты человек – немец!»

С малого расстояния – некогда было отбегать – Кубань засадил, будучи в разведке, из гранатомёта в украинский БТР, всех убил; через неделю ему опять представился подобный случай, и ещё один БТР, и он снова сделал выстрел в упор – метров с двадцати, не больше; в итоге у него лопнули ушные перепонки, и теперь Кубань в ушах всегда носил ватку.

Какое-то время, в самом начале войны, он даже был комбатом, – и, по рассказам, батальон его без молитвы и без причастия на боевые не выдвигался. То, что бывший комбат служил теперь рядовым бойцом, – являлось обычным делом: должности, особенно в первые месяцы войны, легко добывались – и потом столь же легко терялись.

Как затеем обстрел, или какое ещё дело, ведущее к смертоубийству, – Кубань меня зовёт: пойдём молитву вместе прочитаем. Говорю: Кубань, я один молюсь. (Врал, мало молился. Надо было больше.)

…В это утро мы сразу поехали на Сосновку – в машине имелся запас б/к, мой броник, шлем, – чего ждать-то.

По дороге к Сосновке, в какой-то деревне, заехал в продмаг, накупил пацанам колбасы и сигарет, «сладенькой водички» для Кубани – местной палёной «колы» (других слабостей у него не было: он не употреблял спиртного совсем и не курил, а если дымили при нём – нарочито обмахивался).

На Сосновке пообщался с весёлым Домовым, тот сразу разложил карты, полюбовались. Наш несчастный неприятель был от нас совсем близко, здесь было где порезвиться, пространство для, как это называется, манёвра имелось: надо было только примериться.

Я посмотрел, кто где расселился, нашёл себе пустующий домик посимпатичней, сказал ротному, Доку: здесь буду жить, никого не запускай.

– Пусть взводный сопроводит меня на позиции, – попросил.

Из кривого домика вылез заспанный взводный: «Ага, я щас, тащ майор». Через пять минут выбежал уже готовый.

Я тоже тем временем приоделся во всё положенное человеку, берегущему свои дни на земле.

Взводный и ещё один боец уселись к нам на задние сиденья.

– Можно поближе подъехать? – спросил я.

– Можно, куда кухня подъезжает, – сказал взводный, подумав и словно в чём-то сомневаясь, – там посадка: машину не видно. Оттуда приходится чаны на руках тащить…

Дорога к посадке состояла из ухабов.

Я выключил музыку и опустил стёкла: на случай прилёта, который можно услышать, и заблаговременно покинуть автомобиль.

На подъезде к передовой – или казалось? – воздух становился прозрачней, растения никли к земле, солнце светило тревожней.

Конечно, казалось. Всё было точно таким же, как прежде. Только трава была какой-то пожухлой, словно не желала здесь расти.

Я всучил бойцу, поехавшему с нами, два пакета с продуктами.

Мы пошли через поле наискосок – взводный, метрах в тридцати впереди, вёл нас. Следом Злой, потом я, Шаман за мной, и где-то позади несли колбасу, сигареты, сладкую водичку.

Вдоль еле заметной тропки была протянута леска: значит, поле было по обеим сторонам заминировано.

Мы о чём-то весело переговаривались, до наших окопов оставалось ещё под двести метров, боец позади весело, урывками что-то рассказывал про вчерашний бой, – и тут поодаль от нас, не слишком близко, но и не слишком далеко, из земли вырос красивый, размашистый столб пыли.

Ни взводный впереди, ни этот, с пакетами, позади – не шелохнулись, шли как шли; кажется, они просто ничего не заметили.

– Ау, бойцы, – это кто нас приветствует? – спросил я с некоторым сомнением. – Это наши нам так рады, что сдержаться не могут?

Два столба поочерёдно выросли по направлению к нам, и только тут идущий впереди взводный закричал что-то.

Ага, я и сам догадался, что пришла пора ложиться.

Я упал, привычно раскинув ноги на ширину плеч и приняв вес на правую полусогнутую, спружинившую. И понял, как глупо всё.

Похоже, по нам работал КПВТ, крупнокалиберный – 14,5 мм – пулемёт мастера своего дела Владимирова. Расстояние, судя по всему, было немалое – но он уже почти пристрелялся: пыль, как-то даже празднично, взлетала слева от нас на расстоянии уже метров в пятнадцать.

Характерно свистнуло над головами. Что это, кто? Если нормальный снайпер, с трёхсот метров, то, скорей всего, попал бы. Если плохой – у него время есть, чтоб приноровиться: мы лежали посреди поля, как чудесные дураки.

Глупо, глупо, глупо… и назад глупо – мы уже три четверти пути прошли, и вперёд далеко. И в сторону нельзя – на своих же минах и подорвёшься.

Мы поползли.

Метров через тридцать я понял, что мне всё это не нравится, что всё это мне ужасно надоело, что я прямоходящий человек, а копошусь тут.

И зачем я столько пил. И зачем я столько курил. Последние двадцать лет: зачем.

И вообще.

Почти прямо по курсу снова вырос высокий, мне по плечо, если встать, столб пыли – две длинных травины станцевали, как две птицы с тонкими длинными шеями.

Из этого ствола можно самолёты сбивать, главное – попасть, из него по броне бьют, – а я что, танк? Если пуля из КПВТ попадает в руку – рука улетает целиком. Если в голову – голова превращается в брызги. От такой дуры не бывает лёгких ранений, бывает лёгкая, но неопрятная смерть.

А вчера, между прочим, я катался на яхте, смотрел на горы, вкушал изысканную югославскую кухню, для меня пели небывалые музыканты – «…только пули свистят по степи…» – и президент вставал,