Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Оглы, – осколочное ранение головы; у другого (фамилия хохляцкая, на – ко) – ампутация ступни; у третьего – типично русская фамилия – тяжелое осколочное ранение в голову; у четвёртого – осколочное в ногу.

За четыре дня: минус шесть, и двое в строй уже не встанут.

И чего делать?

У нас всё было готово.

День недели забыл, число тоже, но своё местоположение запомнил: уже выпили с Графом по чаю в нашем съёмном домике, уже обсудили моё ли, его ли прошлое, – Тайсон кивал и посмеивался иногда, – уже я завалился на кровать, привычно повторяя: «Господи, спасибо, спасибо Тебе за Твой удивительный мир!» – уже глаза закрыл, уже заснул, – и тут звонок: как сверлом в мозг.

Российская симка у меня почти всегда безмолвствовала, работала только местная, донецкая. Ночью меня набирали только в исключительных случаях: если это ночная тревога, срочный выезд; несколько раз такое было, три или четыре.

(Один раз – впустую: мы должны были выехать в соседнюю, дружественную, Луганскую республику, чтоб взять под арест её главу Игоря Плотницкого, который всем там надоел своими африканскими замашками. В последний момент кто-то вспомнил, что у нас три четверти батальона – луганских, а моя личка прежде вообще была личкой Плотницкого – хоть не «тельниками», но вторым кругом, – посему принимающие решение люди передумали. Мои потом огорчались: «Ай, мы сами бы Плотика взяли под стволы!» – они его называли Плотиком, по старой памяти, и никаких иллюзий по его поводу не питали. Плотницкого сняли без нас; он мирно согласился отбыть в Москву. Мы с ним летели одним бортом до Шереметьево – с места я отзвонился Главе, что всё в порядке, и вылетел обратно.)

Глава ночью меня не вызывал – лишнего наговаривать не стану; Сашу Казака поднимал, да, – меня нет.

Короче, могло случиться только что-то плохое.

Взял искрящуюся нетерпением трубку.

Звонил смотрящий от Москвы – но не тот, который политической повесткой был занят, – а по военным делам: меня с ним на очередных поминках познакомил Батя, сказал: «Тебе пригодится»; я спросил, улучив минуту наедине: «А кто это?» – Глава многозначительно постучал костяшками пальцев по столу: тот, кто доносит информацию.

Смотрящий многозначительно назвал свой позывной – так многозначительно, словно я должен был сразу оцепенеть, – и тут же начал орать:

– Какого хера ты там творишь на Сосновке?! Ты думаешь, ты совсем, блядь, отвязался? Ты думаешь, ты теперь гражданин Донецкой народной?! Что тебя Глава прикроет?! Тебя отсюда вытащат хоть сегодня ночью, понял?! Мне из Москвы только что позвонили, велели тебе передать: тебе башку оторвут! Сядешь в России на тридцать лет!

– У нас на столько не сажают, у нас правовое государство, – сказал я, с хрустом потянувшись, голосом махновского атамана, пойманного на расстреле комиссара и уверенного в том, что ему ничего за это не будет.

Поискал рукой, нашёл ночник, щёлкнул. Зажмурился, медленно поднял ногу, посмотрел на пальцы. Отчего-то я совсем не был взволнован.

– Сажают, – крикнул он. – Тебя – посадят!

– Давай, – сказал я, – с самого начала. А то ты кричишь, а я повода не знаю.

– Ты не знаешь?! Всё ты знаешь!

– Ну, давай сверим информацию, – упирался я.

– Твоё РСЗО отработало по украинским позициям двадцать минут назад? Можешь считать, что срок ты уже получил.

Могу даже считать дни до окончания срока, подумал я.

Сбросил звонок, и пошёл пить чай на кухню, курить ночную, под чай, сигарету.

Тут же вышел Граф, улыбнулся своей чудесной – разом отменяющей всю его арийскую сущность – улыбкой:

– Всё в порядке?

* * *

Меня столько уже пугали. Я перебоялся.

(Кто-то романы сочиняет – а я там живу.

Такая огромная жизнь: начнёшь пересказывать синопсис двух недель, выбрасывая половину событий, должно вроде было поместиться на страничку двенадцатым шрифтом – а получается эпопея с эпилогом. При том, что я помню обычно процентов пятнадцать от случившегося, в самом лучшем случае. Слова, краски, детали, звуки, запахи – забываю напрочь; едва восстанавливаю общую канву и то, что в стакане осталось на дне: чем всё было заварено.)

В том феврале, когда стало известно, что я служу на Донбассе, что я ополченец, сепар, террорист, – у моей семьи, мирно проживающей в одном из городов империи, начались собственные приключения.

На лобовуху второй моей машине (оставил жене, чтоб управлялась с детьми) чёрной изолентой наклеили огромный крест.

Утром жена вышла с детьми – у нас четверо, – не поймёт, что за украшения.

Они уже опаздывают в школу, в садик; жена пытается достать, отлепить – но внедорожник огромный, у жены не хватает маленьких женских рук; посадила на капот самую младшую дочку – та помогла с лобовым стеклом.

Вообще дети развеселились – все перепутались с липкой изолентой, смешно же; что-то было в этом от новогодней ёлки, как её наряжают, – только здесь наоборот.

Напротив окна – окна у нас выходят в парк – росла милая такая ёлочка, всем на загляденье; в очередной вечер, только семья собралась в доме, – дети кричат: «Мама, смотри как красиво!». Жена к окнам – там ёлка пылает, огонь в два этажа высотой; и ведь дождались, когда все соберутся из школ, из садиков – чтоб никто не пропустил представления.

«Ёлочка, гори!»

На следующий день: «Мама, кто-то кетчуп уронил у порога!» – мама, то есть моя жена, выходит, – да, уронили. Разбили, и долго возили ногами, чтоб получилось кроваво, – чтоб кроффффффффь! – в итоге: красная жижа с покрошенным чесноком; противно.

Жена мне пишет: «Что делать?»

(За этим читалось: «Ты нас оставил!»)

Я едва в обморок от ужаса не упал, когда услышал первые истории.

А как быть? Собрать бат, объявить всем: «Мужики, у меня разлили кетчуп возле двери, я не могу. Ухожу».

Пишу жене: «Приезжайте ко мне, тут безопасно».

Всерьёз написал.

Она написала смс, но не отправила: «Придурок». (Уверен, что так и было, хотя жена мне ничего такого потом не рассказывала.)

Ещё через неделю залили клеем замок входной двери. Дети пришли из школы, толпятся в подъезде, хотят кушать, пи`сать, смотреть мультики, – жена ковыряет ключом в замке, в итоге и ключ застрял намертво.

Кого-то вызывали на помощь, дети грелись у сердобольных соседей; ничего, сменили замок, все вернулись домой в полночь: дом, милый дом.

Звонки в час ночи на домашний телефон – это классическая тема. Звонок – выползает в коридор только уложившая последнего из детей жена – «Алло?» – там тишина, потрескивание, похрюкивание, животная жизнь.

Наконец, она позвонила мне (у нас нет привычки созваниваться и мотать друг другу нервы, но тут не выдержала) и расплакалась.

Я говорю: это какие-то подростки, переростки, не бойся. Побалуются и отстанут.

Жена не стала обсуждать такой вариант, задала другие вопросы: как ей жить, как водить детей в школу, как водить детей в садик, как приводить их из школы, как приводить их из садика.

Ещё через несколько дней: открывает дверь в подъезд