Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

– нет, не кетчуп, – семечек нагрызли; причём такое количество шелухи, словно тут тридцать человек лузгали подсолнухи; что это символизировало, до сих пор не могу понять; ещё подумаю.

Я ей говорю: позвони в полицию. (Никак не привыкну к этому ублюдочному слову – кому, кто-нибудь в курсе, мешала милиция, дядя Стёпа милиционер? Анискин, Жеглов, Шарапов – это полицаи?)

– В полицию? – кричит жена (обычно никогда не кричала). – Да мне стыдно! Что я им скажу? Что у меня кетчуп разбили на пороге? Что у меня семечки грызли, не прибрали? Ты знаешь, что они мне ответят?

– А ёлка? – ухватился я за довод; он казался мне железным.

– Что? Что «ёлка»? У нас сгорела ёлочка, помогите?

Кетчуп потом били с фрикционным постоянством, каждые два дня.

Жена уже, как на работу, словно это обыденность, – прежде чем будить детей, открывает дверь, замывает красное пятно (один раз руку порезала)… Как в английской сказке про Кентервильское привидение, только это в России.

Телефон стала на ночь выключать.

Те обиделись – стали звонить в дверь.

Позвонят – жена лежит час, другой, третий без сна.

Один раз проснулась – дети стоят все уже одетые у кровати, собрались: «Мама, мы в школу. И ты вставай».

Встала.

Шла одна – над головой выстрелили из травмата; увидела спины – по спинам не поймёшь: точно не старики, а так – может, им по пятнадцать, может, по двадцать пять, может, по сорок пять лет.

Собрала детей – оставили садик, школу, – уехала в деревню; у нас в глухой деревне дом есть. Прятались там.

Ну, как прятались: жили людьми.

…Это уже конец февраля был. Та зима в Донецке доходила тяжело, на жестоком психозе: город трясло от ежедневных обстрелов; у нас одна половина батальона на «Праге» торчала, патрулировала район – искали каких-то диверсантов (и, действительно, троих поймали, те исчезли в недрах МГБ), другая ждала десант на Новоазовском направлении, потом ещё добавилось Коминтерново – самое острие.

Я метался каждый вечер: Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно, Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно, Донецк, Новоазовск, Коминтерново, обратно. Все ждали наступления ВСУ; выдали бээрку (боевое распоряжение), какие позиции бат занимает в случае захода противника в город, – мы с Арабом внимательно изучили, посмотрели друг на друга, – он молча полез в сейф у своего стола, молча достал самопальный коньяк, молча разлил.

Беззвучно чокнулись и выпили.

…В очередную ночь возвращаемся из Коминтерново в Донецк, – в машине я, Араб и молодая дама из полка, возившая нашим бойцам на позиции зарплату, – ей звонок.

Выслушала, отключилась и минуту молчит.

Потом решила с нами поделиться, до города ещё час езды:

– В донецком МГБ, – медленно произнесла, – во дворе жгут документы. Готовятся ко входу ВСУ в город. Арта по нам работает – светопреставление начинается.

Здесь, как назло, навстречу колонна танков, – мы с Арабом сосчитали: двадцать восемь (десять – Т-72, остальные – Т-64), – идут со стороны Донецка в сторону Мариуполя или российской границы – в любом случае, прочь от столицы ДНР.

– Куда ж вы, милые, – чуть дурашливо пропел Араб, – вам же ж надо обратно.

В ту минуту я испытал приступ родникового, ключевого, чистейшего счастья – что моей семьи, моих детей нет в Донецке.

Пусть там у них кетчуп, пусть ёлки горят под окном, пусть клеят кресты, – но что бы я сейчас делал? Что, спрашиваю?

Вдруг наш район, нашу улочку уже бомбят? В гостевом моём домике даже подвала нет. Есть у хозяйки, во дворе, но хилый – 120-й миномёт не выдержит.

Ну, ладно, не бомбят, уже отбомбили, – заходят в город. Мне куда деваться? Заскочить к ним, сказать: садитесь в машину и вон из города, пока можно выехать!

И жена бросает полусонных детей, забивает ими полную машину, – в отчаянии, в остервенении, – и – кивнув мне? махнув мне рукой? – едва ли бы мы стали в таком состоянии обниматься, – садится в машину.

Или говорит: «Ты с ума сошёл, я не знаю, куда ехать, меня остановят на первом же посту, я заблужусь, я поеду ровно в противоположную сторону, – ты должен нас вывезти, вернуть домой, а потом умирай здесь сколько хочешь».

А мне надо строить батальон, мне надо, согласно боевому распоряжению, занимать несколько жилых объектов и обустраиваться там на предмет обороны и встречи врага.

Мне что, сказать Арабу: «Пока без меня» – и мчать к границе, как будто я дезертир?

Позвонит Захарченко, спросит: «Захар, срочно нужен, ты где?» – отвечу: «На границе. Сейчас, погодите меня».

Боже мой, какой ужас. Какой ужас, боже мой.

Я всё это вообразил тогда – и ехал дальше, разве что не улыбаясь: ах, как чудесно – в МГБ жгут бумаги, ВСУ готовятся к заходу в город, – а мои-то все дома, в лесу спрятались; играют в снежки, лепят снеговика, младшая побежала в дом за морковкой…

Счастье-то какое, Господи.

* * *

Обострение закончилось, постепенно эти чувства притупились, к маю того года нас сняли с передовых, и некоторое время мы выполняли задачи – из разряда «мёртвого не буди» – в городе.

Естественно, я опять затосковал – умеренной такой, жить не мешающей, но всё-таки тоской.

Семью заманил обманом.

Без месяца год прослужив на Донбассе, отправился на побывку. Вела меня интуиция мужа – но даже мысленно не проговорённая: сам от себя держал план в тайне.

В деревню, где прятались от городских животных мои сердечные, мои тёплые, мои единственные, закатились мы на «круизёре» ликующей компанией: Араб, Граф, Тайсон, Шаман, Злой, Кубань.

Три дня плавно, по-пластунски, перебежками переползали из бани в реку, из реки за стол, из-за стола в баню. Мои бродяги, мои стреляные, убитые, восставшие из праха, прах поправшие, – переиграли с детьми во все игры, переговорили с женою все разговоры; на четвёртый день она нас провожала – беззвучные слёзы текут по лицу, говорит: «Я приеду к вам, мои родные, и всех детей привезу».

К мужу многие месяцы собиралась – не доехала, а к этим – в три дня решилась.

Потом обронила как-то на вопрос «Почему?!» – «Я заново полюбила с ними мир и людей».

Жена если решает – сборы короткие. В августе, через неделю, они уже были у меня в Донецке.

Мы сели пообедать в «Пушкин» – мимо проходил Саша Казак (он всё время проходил так, что кажется – пробегает), – заметил, встал как вкопанный, догадался, кто это, что за табор со мной, – забежал к нам и шёпотом: «Вы здесь будете? Никуда не уходите!»

Я сразу догадался, что он задумал.

Через полчаса, а то и меньше – бежит Батина личка. Вот и он сам.

Семья у меня красивая, сыновья ничего так, жена прекрасна, а дочери – вообще не люди, а нечто сотворённое из неги, лазури и цветочной пыльцы. И глаза приделаны к этому.

Пять лет и десять лет тогда было дочерям.

Бате было важно про