Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Едва стало можно – когда Моника допила свой кофе и едва коснулась чашечкой блюдечка, – все эти столики разом покинули места и выстроились в очередь на совместную фотографию с Эмиром и Моникой; я не стал; у меня нет такой фотографии. У меня много других фотографий: есть школьные, есть из деревенского детства у матери на руках, есть в танке, есть на верблюде, есть с товарищами, которых потом убили, есть с несколькими женщинами, есть с гитарой, с яблоком в руке, – а этой нет.

Я люблю фото, которые отколупываешь со стены – а там, за фото, вдруг обнаруживается вытяжка, лаз, очаг: голову засунул, а тебе воспоминания оторвали башку и унесли; а фотки, которые отколупнул, а там – стена, ничего, – никакой в них необходимости нет.

…По утреннему прилёту в Белград меня встречали люди Эмира. Они повезли меня куда-то далеко, в один из осколков этой когда-то огромной, многоязыкой, разноцветной страны. Я пытался подремать, но никак не дремалось, поэтому глазел в окно; начались горы, стало понятно, где тут прятались югославские партизаны, – мысленно я перетащил сюда своих бойцов, начал укрепляться. Если в обороне – то, да, весело, а если идти вперёд – то нет, не весело: хуже чем с Троицким.

С машины меня пересадили на яхту. Была жара, было маревно в голове; на яхте собралось полно весёлого народа, сновали повара, играли музыканты; в голове моей тоже играли на все лады мои перелёты, пересадки, вчерашний Донецк, утренние горы; улыбки, рукопожатия, – где-то впопыхах я увидел Эмира – уже отчаливая, стоя, нас пихали со всех сторон, мы обнялись, он куда-то меня позвал, я не пошёл, потому что за ним тянулось длинное охвостье людей, – не хотелось толкаться; я убрёл в уголок, и уже из уголка рассмотрел, что, оказывается, на яхту прибыл целый президент местной страны, – все пошли здороваться, я опять не пошёл: думаю, потом позовут.

Яхта тронулась; было красиво: нас кормили, мы плыли, музыка играла.

Понемногу пил ракию, запивал вином, стоял на самом верху – чтоб ветер; хотелось лечь на палубу, перекатываться бесчувственно, как зарубленное дерево, – но не поймут, осудят. Тут затопотали по лестнице, сразу понял: за мной, что-то срочное, вроде тоста за меня, – и угадал, конечно: президент поднял тост за гостя из России – а где гость? где гость?! – бросились искать, выглянули за борт, – если упал, уже утонул, – хотя мог выплыть, до берега недалеко, – кто-то вспомнил: уходил наверх, – а точно, он там! – кричат сверху. Привели меня под руки, мы чокнулись, хоть и с некоторым трудом – качало, – с президентом, с Эмиром, – Эмир подмигнул: «Сейчас будет кое-что для тебя!» – и тут оркестр грянул: «Тёмную ночь», «Бьётся в тесной печурке огонь», «Ой, то не вечер…» – целый концерт; пели с акцентом, но старательно, правильно, красиво, с душой, – русскую песню надо петь так, чтоб душа подошла по размеру, – сербская подходила как влитая; я расчувствовался, даже всплакнул, – трезвый не умею, а пьяный могу набрать на одну слезу; Эмир ласково смотрел на меня.

День длился долго; всё время пело, играло, подливалось, выпивалось, прижималось к огромной сербской груди; в какой-то момент на центральной городской площади мы выступали: сначала президент, потом Эмир, а следом я – меня вытолкнули: «Иди, все ждут»; я сказал, что на той войне, откуда я приехал, много сербских братьев воюет, – так что, если у вас тут будут проблемы, русские в долгу не останутся, – мне хлопали больше всех; когда спустился по каменным ступеням к людям, бросились жать руки.

Потом, час спустя, всё разом стихло; меня пора было везти на самолёт; я вдруг протрезвел, а Эмир, кажется, и не пьянел ни на минуту, – мы сидели в тёмном ресторане, я постукивал вилкой о тарелку; он вдруг, впервые за все наши встречи, сказал без обычного нашего пересмешничества, без ухмылок и ласкового подтрунивания: «Я всегда хотел быть как ты. Воин и писатель».

Я пожал плечами. Вообще ничего не надо было отвечать. Но, промолчав некоторое время, понял, что и пауза сейчас ни к чему.

– Слушай, – сказал правду вслух. – Ты – Эмир, ты огромен, я даже не знаю, где твои границы; о чём ты говоришь вообще.

Он моргнул глазами: да? Ну, ладно. Ну, и хорошо. Все на своих местах, значит, – вот так моргнул.

– Приедешь ко мне в Донецк? – спросил я.

– Конечно, брат.

Ради этих двух слов и прилетал.

Ночью укатился обратно.

Жизнь как чудо.

Уставший, покемарил часок в самолёте, потом другой часок ещё в одном самолёте, и ещё полтора часа проспал в такси от Ростова, сразу скинув ботинки и улёгшись на задние сиденья, на сколько помещался; так что к утру вроде как и поспал, – голова чумная, зато увижу своих, родных, ненаглядных.

Смена была Шамана и Злого.

Стояли за шлагбаумом: Шаман строгий, Злой – весёлый. Я сел за руль, в машине тут же выложили новости: новый передок у нашего бата – Сосновка, Мариупольское направление; вчера зашли, сегодня всю ночь была перестрелка такая, что мама не горюй, бойцы не чаяли остаться живыми – но Бог миловал; и блиндажи крепкие.

– Кубань там… – начал Злой и тут же сбился, – …как его?

– Молебен, – подсказал Шаман.

– Да, наш Кубань молебен ночью проводил, – закончил Злой. – С миномётов садили так, что… все сползлись молиться.

Кубань был, пожалуй, единственным казаком в батальоне и, как положено у настоящих, а не ряженых казаков, истинным христианином – тоже, призна́юсь, едва ли не единственным среди всех нас, маловеров, не считая разнообразных язычников и не редких мусульман.

Кубань был постоянно обуреваем как минимум двумя желаниями: привести к Господу хоть ещё одну заблудшую душу (первое) и что-нибудь себе выкружить (второе): новые ли берцы, пистолет ли, свитер, мобильный покрепче, – за этим, естественно, он обращался ко мне. Я, признаться, баловал иных бойцов и офицеров: им, с зарплатой в шестнадцать (солдатская) и двадцать (офицерская) тысяч рублей разбежаться было некуда; не то чтоб я искал дешёвого авторитета – я давно перешагнул эту ступеньку, – а так, было приятно посмотреть, что людям хорошо и удивительно. Мне ведь ничего не стоило.

Кубань ловил меня иногда на «Праге»; мне полагалась, естественно, своя отдельная офицерская комната – иногда там останавливались мои гости, я проводил там всякие секретные переговоры, разбираясь в сложных ситуациях, которые непрестанно в батальоне возникали, как и в любом другом подразделении, – вот и с Кубанью общался, но с его почина всегда.

Он говорил, что в бойцах бесы пляшут; я соглашался с ним, горевали на пару, – хотя: бойцы как бойцы, я сам такой же.

Мы с ним ещё в первую батальонную зиму, найдя подходящее