Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Мы ведь и по дороге о чём-то говорили, – кого бы спросить? – может, личка помнит.

В его доме вдруг выяснилось, что у него нет пива, – а мы хотели именно пива; я позвонил своим, они притащили россыпь разливных «полторашек»; разлили, выпили, он вспомнил, что вобла была вкусная – а всю оставили в бане; я позвонил – и бегом доставили рыбу; и теперь у нас имелось всё.

(Ну, правда, это ж забавно – как из моего домика таскали президенту разливное и воблу; если вы знаете ещё одну такую страну – то скажите, я запишу в книжечку, каждую букву названия в отдельную клеточку, чтоб разборчиво.)

Есть привычка: пьянея, чтоб протрезветь, я начинаю говорить сам, – чуть громче, чем надо, но достаточно чётко, – словно приводя тем самым мир вокруг себя в порядок; а я уже стал пьяным, потому что весь концерт Хаски на своём втором этаже мы много пили, много курили, мало закусывали, и снова пили – водку, конечно.

Быть может, в тот раз, под пиво и астраханскую воблу, я говорил о том, как отсюда, с Донбасса, кажется, что ничего важнее, чем наша жизнь и наша смерть, – нет; что огромная северная страна и её император должны о нас помнить; но если сопоставить многие и многие зримые и незримые вещи, то выяснится, что мы – к несчастью, но это так, – стоим предпоследними в немалом перечне идущих противостояний; да, здесь они наглядны, слышны, катастрофичны, – но там, за их главной красной стеной, – по-иному сводят дебит и кредит: у них свои счёты, свои резоны, свои выводы.

Боль, которая здесь, – её никто не учитывает, у этой боли нет цифрового эквивалента.

Когда в один столбик вписывают прибыль, а в другом подгоняют убытки, то… понятно, что.

Быть может, в тот раз он вдруг признался, что знает: когда шарлатаны в киевских кабинетах соберутся и ближайшими рейсами разлетятся по заготовленным адресам, не оставив даже номера, чтоб позвонить и найти в случае обнаружения забытых вещей, потерянных запонок, детских фотографий в рамочках, вибрирующего на столе, подыхающего без тёплой руки хозяина, на последнем издыхании телефона, – когда все исчезнут, – он, Захарченко, не будет рассматриваться за красной кремлёвской стеной даже в первой дюжине претендентов на временное управление матерью городов русских; откуда-то явятся другие, не тащившие весь этот кровавый воз на себе; и по лицу Бати было видно, что ему, в сущности, всё равно, что он давно готов к подобному, – но только озадачен, отчего политика устроена так бесстыдно.

(Однако степеней бесстыдства мы оба не осознавали.)

Зато я точно помню, что именно в ту ночь Батя сказал:

– Ты в курсе того, что мы задумали?

И я тогда понял, что сказанное мне во дворике возле «Пушкина» не было разводкой, не было очередной дезой, – что они действительно собираются это делать.

Может, надо было в ту ночь его поддержать? Предложить своих людей? Сказать, что один из объектов – возьмём на себя?

…может, всё иначе пошло бы.

Вместо этого я сказал, как мог мягче:

– Бать, ну это невозможно. Мы технически не справимся, мы не успеем. Тут один дом на окраине Троицкого хотели взять – и всё поехало по швам; а ты говоришь про дело, в которое сотни людей будут вовлечены. Ничего не выйдет. Наверное, я чего-то не понимаю. Но то, что я знаю, – не позволяет мне об этом говорить всерьёз.

Он, чуть сощурившись, посматривал на меня. Ничего не отвечал.

У шлагбаума таможни обнимался с личкой: они на моём «круизёре» домой, в Донецк, ждать скорого, через день-другой, звонка, а я пешочком, вразвалочку, к будочке донецкого таможенника; в общую очередь – но кто-то из работников всякий раз толкал младшего по званию, молча кивая на меня головой, – тот быстро шёл ко мне, просил: «Ваш паспорт, пожалуйста», – забирал документы и на минутку пропадал. Стоявшие рядом со мной переглядывались, но спокойно: пешие очереди были уже не те, что в 14-м году, когда народ покидал республику тысячами, – теперь ехали по делам, имели понимание.

Кто-нибудь обязательно узнавал: «Захар? Спасибо, что ты с нами!»; за годы, проведённые в Донецке, я пожал тысячу рук, – ни один не сказал в лицо или хотя бы в спину: «Что вы тут делаете? Уезжайте домой, я вас не звал!»; в «паутине» – да, писали: «Я дончанин, а ты кто? Вон с моего города, гадина!» – но смотришь в статус, а там какой-нибудь Ганновер обязательно обозначен; буду в Ганновере, любезный, наберу, покажете дорогу на Берлин, как дончанин дончанину.

После донецкой таможни была российская граница, российские пограничники: настороженные, наглядно не жалующие ополченцев. Я могу их понять: с ополченцами они имели множество проблем; юная воюющая страна – постоянно кто-то забывал в походном вещмешке гранату, россыпь патронов, ДШК в багажнике; туда-сюда сновали люди с уголовными сроками, в розыске (алиментщики – самая малая проблема); всех, признавшихся в том, что они ополченцы, обязательно надо было препроводить в отдельный кабинет, где сидел уставший работник важной службы безопасности и задавал всякие грустные вопросы; я пару раз у него был, сразу надоело, – поэтому либо прямо в «круизёре» переодевался в гражданку, либо на выходе поверх формы накидывал чёрный плащ (а то, что штаны – цвета хаки, из окошечка пограничника – всё равно не видно).

Они меня не узнавали в лицо – никогда, ни разу. Я удивлялся. Потом подавал паспорт – фамилия им тоже ничего не говорила. То ли аномальное количество физиономий, мелькающих перед глазами ежедневно, затёрло элементы в распознавателе лиц, то ли в Ростовской области набирали в пограничники людей, от природы чуждых высоким искусствам, и носителей массовой информации избегающих.

– С какой целью посещали Донецкую республику? – холодно, заученно спрашивала пограничница, быстро смерив меня взглядом.

По закону она должна была говорить: с какой целью посещали территорию Украины, – но им надоело выслушивать однотипный ответ: не был я ни на какой Украине, с чего вы взяли, – и долго потом препираться.

– В гости ездил, к друзьям, – беззаботно ответил я.

– Военный? – равнодушно спросила она; они всегда так спрашивали: положено.

– Нет, конечно; гражданский.

– В каком звании? – не меняя тональности, спросила она.

– Майор, – с той же беззаботностью ответил я.

Она чуть заметно кивнула и вернула паспорт. Сколько было в этом движении головы! – ни малейшей бравады по поводу того, что она видит насквозь всех тут идущих, – а только чуть отчуждённая усталость: ясно всё с вами, уйдите, наконец, с глаз моих.

И покатился через границу как колобок, – такси до Ростова, – таксист: «Давненько не возил я ополченцев, как там?». Выслушал рассеянный, с ленцой, ответ; «…а много платят?» – «Ничего не платят», – не поверил, даже обиделся; как будто хотел витаминку, а