Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

хотя у Эмира уже должен начаться концерт, а он ещё даже не выезжал из гостиницы, – дело в том, что наш император вручал ему орден за дружбу народов (на самом деле честное название ордена: за дружбу с русским народом, – а остальные, если хочется им, пусть перегрызутся; что нам за дело до их дружбы между собой, если они с нами не дружат).

Не помню уже кто, но кто-то ко мне подходит, говорит: «Ты можешь его забрать из гостиницы?» – «Я?» – «Ну да, ты, а то всё сорвётся!» – «А ему звонили?» – «Звонили, конечно, – тысячу раз. Он выключил телефоны в номере…»

(Своего телефона у него никогда не было. Я знал за ним эту привычку и немного завидовал. Тоже к такому приду однажды.)

«Так вот же целая его команда, – говорю, – помощники, собратья, сердечные наперсники!» – мне в ответ: «Ты что. Никто не поедет к нему».

Прозвучало как: в сербском народе вообще нет склонности к самоубийству.

Сели в красную машину, – запомнил, что красная, потому что уже выпил вина с командой Эмира, был разгорячённый, на улицу вышел, как и пил – в рубашке, в пиджаке, распахнутый, – была зима, было холодно, – и я остро увидел: иду распахнутый, а на красную машину падает медленный снег: всё красиво – машина, эпоха, пиджак, снег, белое на красном.

Гостиница – я в таких и не жил: охрана внизу не сидит, а стоит, как на ринге, причём не обычный пентюх с обвисшим лицом, а три породистых, молоком вскормленных кабана, от ушей проводки к пиджакам свисают. «Нас не пустят», – успела трагически шепнуть мне провожатая, поехавшая со мной; да ну, не пустят! – в таких случаях надо не подвисать ни на миг, всё делать стремительно; я, лёгкой походкой, как будто сорок раз уже сегодня тут был, двинулся по лесенке (красивые, деревянные поручни, трогаешь – они скрып-скрып), по домашнему мягкому ковру (зимний ботинок утопал до шнурков) на второй этаж, – но боковым зрением всё равно успел заметить нервный перегляд охраны: «Был этот, нет?»; выручил распахнутый пиджак: посторонний человек с зимней улицы – откуда он сюда явится в пиджаке такой стремительный? – тем не менее, тут же послали наверх портье, скромную, благовоспитанную девушку – она догнала нас уже у дверей Эмира (благо, моя провожатая знала номер комнаты, а то не ясно, как бы мы выкрутились).

– Вы к Эмиру? – быстро спросила портье; в глазах читалось несказанное: «Боже мой, что вы делаете; вижу, что вы очень серьёзные люди, но я потеряю работу». – Посторонние не имеют права здесь находиться! – шептала она жалобно и ласково, без малейшей претензии. – Сюда никто, кроме проживающих, не может подниматься!

– Даже не представляете, как мне будет рад Эмир, – сказал я и, понимая, что времени мало: сейчас прискачет снизу этот кабан, я чувствовал его животное беспокойство со второго этажа, – ударил в дверь кулаком, носком ботинка, кулаком, носком ботинка; наверняка разбудил всех постояльцев на этаже – здесь жили исключительно гости Кремля, лично императора и, в крайних случаях, Газпрома и «Лукойла». Зато спящий Эмир сразу понял, что то ли на приёме он забыл особую подвязку к ордену, то ли, вероятней, по старинной русской традиции, за ним уже приехал воронок; в западном кино всё время так показывают: тиран, улыбаясь, прикалывает награду, бережно чокается, в бокале ликующе взрываются пузырьки шампанского, – счастливый человек («А никакой он и не тиран – всё про него врут, – об-ба-я-тель-ней-ший типаж!») возвращается в отель, падает с размаху прямо в одежде на пухлую, пружинистую кровать, жмурясь от счастья, и тут же засыпая, – снится детство, мать, стремительные спицы велосипедного колеса, – из сна за шиворот выволакивают корявые лапы опричников, следующий кадр: в морду водой из ведра, «Что, сука, думал обмануть вождя?!».

Эмир заинтересованно открыл дверь. Он был художник, он ценил повороты сюжета.

Кажется, на нём был халат. Или шорты с майкой. Короче, таким я его ещё не видел.

Он явно только что проснулся и совсем не протрезвел. Лицо у него было по-прежнему чудесное, собачьи глаза, щетина – но всё несколько асимметричное, чуть позабывшее привычное место расположения.

Всё говорило о том, что сегодня он вообще не собирался на свой концерт. Достаточно ордена и чок-чок с императором. Слишком много событий в один день.

И тем не менее, я прибыл.

Эмир улыбнулся, я клянусь, совершенно восхитительной улыбкой. Эта улыбка всё расставила на его лице по местам.

Портье в ужасе выглядывала из-за моего плеча, он махнул ей:

– Идите, идите, это мой брат. Здравствуй, брат!

…На другой день мы ужинали с Эмиром; третьей за столиком была самая красивая актриса на свете. Она исполняла в его последнем фильме.

Я, признаться, знал её имя в основном по строчке из одной рэп-композиции: «Мечта заводит пацана как Моника Беллуччи!» – но, когда она вошла, всё сразу стало ясно; это была королева; я, конечно, видел её. Ради неё (в кино) теряли состояния, её насиловали по восемнадцать минут экранного времени (вообразите, сколько это снимали), какой-то итальянский пацан времён Муссолини спал (в кино) с её ворованным бельём на лице, пока не вбегал разъярённый итальянский отец, – короче, теперь я отлично понял всех этих персонажей; ещё она шла рядом с Бондом по имени Джеймс, и он впервые казался несколько забавным и чуть растерянным на фоне женщины; зато с Эмиром они выглядели замечательно: королева – и совершенная деревенщина, простолюдин, по виду, скажем, печник, забравшийся туда, куда из его захолустья пути не было (возможно, он встретил во мне такого же: кто ж знает, какие его питали иллюзии касательно меня).

Эмир говорил на нескольких языках – а я нет, не говорил, не говорю, и не буду; с Моникой он перешёл на французский, и весь вечер так и провёл – со мной на русском, с ней на французском. Она была мила; она спокойно ела; когда он меня представлял («Это Захар, он мой брат, он великий, он приехал с войны») – она серьёзно кивала, чуть склоняя голову, причём кивала трижды, и трижды коротко посмотрела мне в глаза, так и не улыбнувшись. Я тоже ел, но одной вилкой, в отличие от Эмира и Моники; они пили вино, я водку; вокруг нас сидели за столиками глубоко приличные люди, которые непрестанно косились на нас, – и, перешёптываясь, интересовались друг у друга: «…а кто там сидит?» – «…а тот самый» – «…он? Он же на Донбассе. А почему вообще? Господи, ну, Эмир…».

Моника в тот вечер спросила у меня, о чём мои книги, – но тогда меня куда больше волновало, о чём мой батальон; я пожал плечами, ответил что-то несущественное, свалил на Эмира – он стал рассказывать, а я кивал: