Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Век высоких технологий, – вставил я, не понимая, что тут можно ответить.

– Ну не знаю. Раньше у нас всего этого не было, и мы жили себе преспокойненько. А сейчас отними у них машину или мобильный телефон, они же с ума сойдут!

– В чем-то вы правы, но каждому из нас достается свое время с его достоинствами и недостатками.

– Пожалуй, что да. На долю людей моего возраста выпало много всякого, в том числе плохого, поэтому мы легко довольствуемся малым. Чем больше у тебя всего, тем сильнее ты к этому привязываешься, а это плохо.

Я глупо улыбнулся. В чем-то она, конечно, права, но то, о чем она говорила, никак не было связано с потребностями людей в ее и в мое время.

Я услышал, как закрылась входная дверь и как Дорис идет к нам по коридору. Войдя, она налила нам кофе, без умолку разговаривая со старушкой, как с малым ребенком. Закончив, она поставила кофейник на поднос.

– Хеновева, если вам что-то понадобится, я у себя.

– Спасибо, Дорис, у нас все есть. Закрой дверь, чтобы не выпускать тепло.

Я отхлебнул кофе, рассматривая поверх чашки женщину, которая была знакома с людьми, запечатленными на моей фотографии. Хеновева производила впечатление милой старушки: сама – маленькая и хрупкая, как фарфоровая статуэтка, белая полупрозрачная кожа изборождена морщинами прожитых лет, седые волосы приглажены, глаза темные, как вода. Ее движения были медленными и неторопливыми, чувствовалось, что в ее жизни уже нет места спешке. Голос казался приятным, но немного дребезжащим, словно поизносившимся.

– Так значит, вы писатель.

– Пытаюсь им быть.

– А что вы пишете?

– То, что могу, – ответил я немного смущенно. – Прежде всего прозу, но экспериментировал и с поэзией, вот только поэт из меня никудышный.

Хеновева легонько качнула головой и чуть приподняла брови.

Я решил, что пора показать ей фотографию.

– Хеновева, ваш внук сказал мне, что вы знали эту пару.

Прежде чем посмотреть на снимок, она взяла со стола простенький очечник, достала старые очки в пластиковой оправе и нацепила на нос. Ее костлявые бугристые руки со старческими пятнами немного подрагивали. Закончив приготовления, Хеновева забрала у меня из рук фотографию и стала рассматривать ее, чуть вздернув подбородок.

– Она сделана у фонтана «Рыбы» 19 июля 1936 года.

Ее глаза блуждали по лабиринту воспоминаний.

– Вы знали этих людей? – настойчиво повторил я.

– Конечно. Я отлично помню это платье Мерседес и тот день. Тогда никто не понимал, что в то воскресенье началась война. Времена были плохие, – она ненадолго замолкла, затем подняла глаза от фотографии и спросила:

– Откуда она у вас?

На этот раз я не видел причин скрывать, как ко мне попала эта фотография.

Слушая меня, она не отрывала глаз от снимка.

– Какая жалость, что такой прекрасный портрет окончил свои дни на блошином рынке. Это так… Не знаю, так неправильно. Сегодня люди снимают на фотоаппарат все подряд, по поводу и без повода. Миллион фотографий просто так. У меня набралась большая коллекция фотографий моих внуков и правнуков с самого момента их появления на свет: дни рождения, как они купаются в бассейне, как бегают по пляжу, как катаются на велосипеде. По снимку на любой случай. В наши времена фотография была сокровищем. От моего детства осталось полдюжины фотопортретов, а от родителей – вообще только одна фотография, сделанная на мое первое причастие. – Я кивнул, подтверждая ее правоту, но ничего не сказал, терпеливо выжидая, пока она скажет что-нибудь еще о людях на портрете. – Мерседес здесь уже несколько месяцев как в положении, хотя этого почти не видно. Мой отец был тем, кто подтвердил ее беременность. Вы и представить себе не можете, как они радовались, особенно бедняжка Николаса после всех тех горестей, что выпали на ее долю.

Я достал блокнот и спросил, можно ли мне записывать ее слова.

– Конечно. Делайте, как вам нужно. Хотя то, что я могу рассказать, вряд ли стоит испорченной бумаги.

– Уверен, что это не так, мне важно все, что вы сможете вспомнить об этой паре.

– Ну, если так, записывайте сколько угодно.

– Так значит, Мерседес в июле тридцать шестого была беременна?

– Да, но ребенок родился мертвым.

– Вот как, – озадаченно вставил я. Сделал пометку и одновременно спросил: – А эта Николаса, кто она?

– Мать Мерседес, – сухо ответила она, словно удивленная моим невежеством. Затем снова зацепилась взглядом за фотографию и мягко улыбнулась, подхваченная волнами памяти. – Они поженились за несколько месяцев до этого, на Рождество. Свадьба была очень красивая – простая, но очень красивая. Я хорошо помню, что день был морозный, но солнечный. Мерседес выглядела потрясающе, она вообще была красавицей, да и Андрес был видным парнем.

– На фотографии это заметно.

– Они жили в доме у Николасы, рядом с моими родителями. Мой отец был врачом Мостолеса, единственным на все село. Он знал все болячки каждого из жителей и помнил их безо всякого компьютера. Тогда Мостолес был крошечным, чуть больше тысячи жителей, не то, что сегодня. Дом, в котором я родилась, стоял прямо на этом месте, – Хеновева ткнула пальцем в пол. – Его снесли, чтобы построить новый квартал, а мне дали вот эту квартиру. Мы с мужем тогда жили в собственном доме здесь неподалеку, вверх по этой улице. Тот дом тоже недавно снесли под очередную новостройку. Там я вырастила своих пятерых детей и прожила в его стенах сорок лет, – она устало вздохнула, погруженная в свои мысли, – но потом овдовела, дети все переженились, и мне не хотелось сидеть одной в огромном доме, набитом воспоминаниями. И вот я перебралась в эту квартирку. Здесь веселее и уютнее.

Она говорила с горечью человека, смирившегося с неотвратимой поступью времени и одиночеством ожидания заранее известного конца.

– То есть вы были соседями Мерседес и Андреса.

– Жили дверь в дверь, сеньор.

– Выходит, Мерседес и Андрес жили на этой самой улице, так?

– И Николаса тоже, – кивнула она. – Сейчас она называется Ситио-де-Сарагоса, это все штучки нынешнего мэра, но до того, сколько я себя помню, это была улица Иглесиа[13]. Некоторые назвали ее Иглесиас[14], потому что, не знаю, обратили ли вы внимание, она соединяет часовню и церковь.

– Значит, вот эта улица раньше называлась Иглесиа? – переспросил я, торопливо записывая информацию, чтобы убедиться, что не ослышался.

– Там, где вы сегодня вошли в подъезд, был вход в дом моих родителей, а дальше, в сторону церкви, – окно и входная дверь дома Николасы.

– Хеновева, а как звали ваших родителей?

– Отца – Онорио Торрехон, мать – Элоиса Гарсиа. Николаса