Три раны - Палома Санчес-Гарника

мы всю жизнь прожили, держа рот на замке и нередко отворачиваясь в сторону. Но теперь я могу это сказать. Прихлебатели и оппортунисты тут же поддержали новую власть и принялись во все голоса славить Франко, кидая вверх руки. Вы только не подумайте, что я их осуждаю, такие тогда сложились обстоятельства. Я просто хочу объяснить, почему обо многих из тех, кто не вернулся, сразу забыли. Искать их – значило рисковать навлечь беду на себя и на свою семью, потому что тот, кто падал, тянул за собой всех, это было заразно, как чума. Нужно было продолжать жить, – она посмотрела на меня недовольно, словно раскаиваясь в том, что сказала слишком много, – понимаете, двигаться вперед, нельзя было цепляться за прошлое, мы не могли даже остаться в настоящем, потому что порой оно было еще хуже. У нас было только будущее. Нужно было двигаться вперед, как говорила моя бедная мама. – Хеновева умолкла и опустила взгляд на руки, державшие фотографию. – Мало-помалу люди забывали своих мертвых и пропавших без вести. Забвение было залогом выживания. На долгое время главным для большинства стало не умереть от голода… и горя, и добровольный отказ от ушедшего навсегда прошлого был единственным остававшимся нам выходом.

После всего услышанного мне было стыдно ворошить горькие воспоминания пожилой женщины, но любопытство и желание узнать больше одолели мою слабую совесть.

– Вам, наверное, было очень нелегко.

– Очень нелегко, – кивнула она головой. – Вы и представить себе не можете. За три года войны убили много хороших людей по обе стороны фронта. А когда пришел Франко, для одних воцарился мир, а для многих других начался кошмар. Столько ненависти накопилось, столько желания отомстить, – она пожала плечами. – Я уже свое пожила, но каждый день молюсь Богу, чтобы моим внукам и правнукам не довелось пройти через то, через что прошли мы.

Она на мгновение умолкла, и я воспользовался этим, чтобы продолжить расспросы.

– Андреса и Мерседес кто-нибудь искал? Может, какой-нибудь родственник?

– Дядя Маноло был единственным, кто у них остался, а он умер в последний день войны. Он был холост. Мать говорила, что, когда нужно было подыскивать себе невесту, он был занят тем, что помогал овдовевшей сестре и племянникам. Он жил один и умер один. В день, когда националисты вошли в Мадрид, он сильно напился. Так говорят, я сама этого не видела, но, наверное, так оно и было, потому что домой он не вернулся. А спустя несколько дней его обнаружили мертвым в стогу сена.

Я продолжил расспросы, твердо намереваясь выжать до конца хрупкую память старушки. Какими бы тяжелыми ни были те времена, я не мог поверить, что их никто не искал и что никого не волновала их судьба. Я, скорее, склонен был поверить в добровольный заговор молчания с целью избежать ареста и других неприятностей в первые годы франкистских репрессий.

– Они могли уехать из страны или отправиться в ссылку?

Прежде чем ответить, она покачала головой, пожала плечами и слабо улыбнулась.

– Не могу вам сказать.

И снова замолчала.

– Я, наверное, вас утомил.

– Не переживайте, я в порядке. Просто в моем возрасте воспоминания становятся тяжелыми и могут даваться нелегко. Но я люблю рассказывать об этих вещах, скорее даже, люблю, когда меня слушают.

– Мне очень интересно вас слушать, Хеновева, к тому же вы мне очень помогаете.

Она благодарно улыбнулась. Я пробежался по своим записям, очень боясь забыть какой-нибудь вопрос.

– А дом, в котором жили Андрес и Мерседес?

– На него упала бомба. Он долго стоял разрушенным, все боялись его трогать, всё ждали, что кто-нибудь появится. А потом пришли многоэтажки.

– Последний вопрос, Хеновева, простите меня за мою назойливость: вы знаете еще кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить про Андреса и Мерседес?

– Нас осталось так мало, – и она тепло, по-матерински улыбнулась. – Боюсь, что вам придется выдумать их историю, чтобы написать свой роман. Мертвые не говорят, – она взглянула на фотографию, отдала ее мне и вдруг хитро улыбнулась. – А может, и говорят… Как знать.

Глава 5

Когда трамвай скрылся из виду, Артуро вздохнул и осмотрелся по сторонам. Яркое полуденное солнце мешало собраться с мыслями. Гран-Виа казалась карнавальным шествием из синих комбинезонов, вздымавшихся в воздух кулаков и гордо реявших в знойном мареве странного июльского понедельника разномастных флагов, окрашенных в цвета Республики и черный с красным Национальной конфедерации труда. Звонкие гудки машин, возвращавшихся от казарм Монтанья, звучали в унисон с восторженными возгласами их пассажиров, праздновавших победу. Артуро всматривался в лица встречных прохожих. Некоторые были помятыми и уставшими, покрытыми трехдневной щетиной, с мешками под глазами от недосыпа, но при этом светились радостью. У других во взгляде застыли недоверие и страх. Последние старались избегать ополченцев, которые стали властителями улиц, законов и жизней. Артуро не знал, что и думать. Все происходило слишком хаотично, народное сопротивление превращалось в бардак. После того как правительство заявило, что все действующие военнослужащие увольняются со службы, незамедлительно образовалось ополчение, в котором воцарилась жуткая неразбериха, обусловленная отсутствием единого командования и хоть кого-то, кто отвечал бы за организацию борьбы, создание фронтов и мобилизацию. Все шло само по себе и крайне неэффективно. В довершение к этому правительство Хосе Хираля приказало раздать людям через профсоюзы и левые партии оружие. Складывалось впечатление, что все решения рождаются из криков, лжи и самодовольства сиюминутных вождей, поддавшихся очарованию пустого задора. Повсюду царило смятение. Достаточно было записаться в профсоюзные, партийные и прочие списки, чтобы возомнить себя солдатом с правом на убийство. Ружья и винтовки раздавали направо и налево, в лучшем случае объясняя на пальцах, как заряжать их и как стрелять. В результате улицы заполонили дезорганизованные вооруженные толпы, не знающие, в кого стрелять и кого защищать, пьяные от подарившей им ощущение своей значимости первой победы, не понимающие реальной опасности настоящего боя и тягот грядущей борьбы с мятежниками. За эйфорией, вызванной победой над защитниками казарм Монтанья, скрывалась страшная трагедия, осознаваемая немногими, но затрагивавшая всех и каждого.

Немного подумав, Артуро решил направиться для начала в народный дом в районе Лавапьес. Работавшие там члены партии были ему хорошо знакомы, и он надеялся, что они подскажут дальнейшее направление поисков. Тересе он ничего не сказал, но сам опасался худшего. Он знал, что есть абсолютно бездушные и беспринципные люди, действующие в сложившейся ситуации крайне несправедливо и жестоко, и что многие из них прикрываются аббревиатурой партии, которую он с такой горячностью защищал перед своей девушкой. Ему не хотелось, чтобы она