Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

города, пожирая на своем пути скульптуры, древнейшие холсты, целые библиотеки… Пытавшихся спасти что-нибудь из огня обвиняли в воровстве: было запрещено красть то, что подлежало уничтожению. Как и сказала Ильдегарт, библиотека иезуитов считалась одной из лучших в стране, и в пожаре погибли уникальные инкунабулы[52]. Безымянная толпа на несколько дней захватила Испанию. А потом – как будто ничего не было. Или так казалось, по крайней мере.

В то утро я долго бродила по улицам и вернулась в пансион поздно. Войдя, я подумала, что тетя Пака надает мне пощечин. Но после секундного замешательства она стиснула меня в объятиях:

– Мы так волновались. Карлос принес ужасные вести, ужасные! Монахов и монахинь выбрасывают из монастырей и жгут церкви. Ад разверзся в Мадриде! – Тетя перекрестилась. – А мы не знали, где ты! Что с тобой случилось, милая? Ты ранена!

– Нет-нет, со мной все хорошо.

– У тебя все платье обгорело!

Я проследила за тетиным взглядом, и действительно – одежда была в подпалинах. Кое-где виднелись даже дыры, но я не замечала ожогов, пока тетя не сказала.

– Все хорошо, – повторила я.

Тетя за руку отвела меня в комнату, решительно раздела и запихнула в ванну.

– Не знаю, что ты видела на улице, да и знать не хочу, – твердила она.

Тетя уложила меня в постель, подвернув ночную рубашку так, чтобы ткань не касалась ожогов на ногах. Затем она позвала Карлоса, который, наверное, все это время ждал за дверью. Карлос обработал начавшие вздуваться волдыри какой-то прохладной мазью, пальцы у него подрагивали. Я взяла его за руку и расплакалась. Карлос уткнул взгляд в склянку с мазью, чтобы не видеть моих слез, моего тела, моего смущения. Пережитое ночью рвалось наружу, и я ухватилась за человека, который мне даже не нравился. Карлос, однако, был крайне сдержан, чего я от него не ожидала. Когда я успокоилась, он все так же молча закончил свою работу.

Выходя, он заверил тетю, что шрамов не останется. Тетя поблагодарила и не стала задавать вопросов. Потом она сказала, что пришло письмо от мамы, конверт у меня на тумбочке. В конверте была только фотография: оба моих брата, мама и папа. На обороте надпись: “Семья Вальехо. 1 апреля 1931 г.”. Возможно, так она давала мне понять, что не скучает. Я прислонила фотографию к лампе и подумала, что тоже в них не нуждаюсь: теперь у меня другая семья.

От ожогов у меня поднялась температура, и я смогла встретиться с Вевой только несколько дней спустя, когда мы вместе пошли проведать Эстрельиту. По пути я рассказала Веве о своих приключениях и увидела в ее глазах нескрываемую ревность.

– Мне Ильдегарт не звонила. – Вева медлила с ответом на секунду дольше, чем требовалось. – Может, я была с ней недостаточно любезна.

Но мы простили друг другу все, что требовало прощения, потому что к Веве вернулись веселость и любопытство, и весь оставшийся путь она засыпаґла меня вопросами.

Вопреки нашим опасениям и подстрекательствам в прессе, призыв властей к порядку оказался ненапрасным, и воинственные настроения перед приближающимися выборами поутихли. Предстояло определить депутатов, которые займутся разработкой новой конституции Республики[53], женщины не могли голосовать, но могли избираться, так что за всех троих избранных депутаток отдали голоса мужчины.

Получив мамино письмо, я решила не ехать домой на каникулы и посвятила остаток лета 1931 года Национальной библиотеке, которая заменила для меня не нуждавшихся во мне родных. Мы с Вевой влюбились в дворец Национальной библиотеки и Археологического музея на бульваре Реколетос в тот самый день, когда впервые переступили его порог с подачи подруг из “Лицеума”, заметивших нашу страсть к библиотекам. После ночи пожаров Лунный Луч не давал о себе знать, но мы с Вевой заставили Ильдегарт ввести нас в курс дел Невидимой библиотеки. Через несколько дней ее мать дала нам на перевод несколько феминистских статей, от которых покраснела бы даже Эстрельита. Вева наслаждалась этой работой, меня она смущала, но обе мы трудились усердно, и вскоре сама Мария де Маэсту похвалила наше владение языками.

– Если вы хотите стать хорошими библиотекарями, то даже не знаю, почему вы до сих пор не побывали в Национальной библиотеке, – добавила она.

А нам и в голову не приходило, что нас туда пустят. Разве женщины не лишены права голоса? В таком случае наверняка нам запрещен и доступ в научные учреждения. Хотя занятия в университете уже закончились, мы не устояли. Уже на входе в библиотеку мы были подавлены ее великолепием: величественная лестница, фриз с аллегориями, молчаливые стражи – изваяния святого Исидора Севильского и Альфонса X Мудрого. Фигуры Антонио де Небрихи, Луиса Вивеса[54], Лопе де Веги и Сервантеса словно обещали, что под их отеческим взглядом мы обретем великие знания. В просторных помещениях под изукрашенными сводами, в плотной, сосредоточенной атмосфере читального зала мое сердце исполнилось восторга. У каждой книги было там свое место, но только библиотекари могли отыскать ее. Национальная библиотека оказалась тем раем, который мы себе намечтали, дверью к неохватным, будоражащим воображение знаниям.

Долгий августовский день уже клонился к закату, когда я вдруг призналась:

– Здесь даже лучше, чем мы ожидали, потому что Невидимая библиотека, если честно, меня полностью разочаровала.

Вева рассмеялась:

– А чего ты ждала?

– Не знаю… Каких-нибудь приключений? А мы просто переводим на испанский.

– Возмутительные тексты.

– Ну да, но я ждала чего-то другого после тетиных рассказов. Единственное приключение – когда пришлось спасать книги из огня.

Я вдруг вспомнила, как ухватилась тогда за руку Карлоса, вспомнила его подрагивающие пальцы и свои слезы. Во рту пересохло, но я ничего не сказала Веве.

– Может, Невидимая библиотека становится интересной только в интересное время, – сказала моя подруга. – Но жить в интересное время никому не пожелаешь. – Она вздохнула.

Возможно, Вева была права, возможно, этот клуб избранных нужен, лишь когда мир рушится. Но лучше бы он не рушился. Я предпочитала покой и скуку.

Незадолго до начала учебного года Вева поехала к родителям. На факультет она вернулась смуглой от сельского солнца, что очень шло к ее мальчишеским чертам, хотя никто тогда не загорал специально, потому что загар был уделом простолюдинов. Впервые после замужества с ней поехала и сестра, которую Вева наконец-то назвала по имени.

– Хуста ужасно боялась, что муж, пока ее не будет, спалит дом, его совершенно нельзя оставлять одного, он ни на что не годен, и в то же время ей хотелось сбежать от него хотя бы на пару недель. Бедный папа ничего не понимал. – И Вева расхохоталась.

С тех