Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова

Девушка и с сестрами не переговаривалась. Стройный стан, плечи, склоненная головка над котлом – все прикрыто алым платком с длинными кистями, словно лицо ее должно быть обращено только к огню. Хоть бы мельком, краешком повернулась!

Освободившись от забот у чувала, Татья присела спиной к гостям на низенький стульчик и взяла в руки берестяной туесок для воды, недавно изготовленный: орнаментов еще не было.

Скребя кончиком ножа по бересте, стала выписывать диковинные узоры с причудливыми птицами и животными, слегка смачивая место, где водила лезвием по бересте. На коричневой основе изнаночной стороны березовой коры ярко вырисовывалась фигура хозяина леса – оберег для девушек во время ягодной поры. Вокруг основного рисунка плавные линии узора на берестяном туеске превращались в чудную картину, где героями были птицы и лесные зверьки: соболи, белки, горностаи.

После плотного ужина хозяева избушки принялись укладывать гостей отдыхать. Наступила тишина: ни разговоров, ни вздохов, ни предсвадебной суматохи. Все ждали следующего дня, когда разговор пойдет о самом главном – о том, ради чего и проделали гости путь длиной в несколько оленьих переходов вместе со стадом условленных оленей.

Чуть только забрезжил рассвет, встала хозяйка дома Суппосланнэ, раздула огонь в очаге чувала. Девушки, кроме младших, почти разом тоже поднялись и одна за другой потихоньку вышли из дома. Парску встала на широкие лыжи, обитые лосиной шкурой, ушла проверить ловушки и петли, находившиеся вблизи деревни. К весне куропатки возле речки табунами летают, да лиса повадилась ходить в деревню – глядишь, в ловушку попадет.

Татья углубилась в лес: там, на ближайшей опушке, у нее были заготовки для дров. Веселая, неугомонная Еля, подшучивая над сестрами, взяла берестяные туеса для воды и убежала к живуну – незамерзающему источнику на краю деревни: там с утра обязательно собираются шаловливые девушки. На этот раз она скоро вернулась домой, пока мать доставала угощенье, собрала гостям столик для завтрака.

После утреннего густого, настоянного на таежных травах чая веселый сват прочистил горло:

– Охе, хе, хе! В прошлом году в это же время приезжали мы в гости в ваш гостеприимный дом, в котором в заточении сидят глухарки, не видя света солнечного. Одну из них обещали оленеводу удачливому, кочующему в Приобской тундре. Условие со стороны жениха мы выполнили. Долог был наш путь до Куновата, но быстро добрались до реки – всего за четыре дня. У подъезда в Санхамгорт на ягельной опушке стоят тридцать оленей. Теперь ждем ответа: которая же наша невестка?

В избе воцарилась такая тишина, что слышно было, как далеко на речке сосед долбит лед в проруби. Хозяин, который в прошлую весну с легкостью обещал отдать любую из дочерей, почему-то долго молчал.

Только равномерный стук иглы Кунаватэвие об металлический наперсток – чок-чок, чок-чок – нарушал угрожающую тишину. Наконец хозяин дома начал говорить. Видно было, что он уже стар. Сухим, не терпящим никаких возражений голосом, который ни разу не дрогнул, сказал:

– Лето думал над своим обещанием, осень думал, вот и зима прошла – и снова бог Турам к весне повернул природу. Стар я уже. Все думаю, на кого я оставлю своих дочерей и дом, случись что со мной. Нет у меня сыновей, нет кормильца, который бы принес с урманов мясо, наловил в реке рыбы. Старшую – Парску, помощницу, кормилицу, – хотел отдать. И отдам ее при одном условии: зять должен войти в дом невесты, а не невеста к нему. А иначе…

Отец жениха хмуро шевельнулся на оленьей шкуре. Кеваватими, не скрывая досады и возмущения, охнула:

– Хей-я! Да как же так?! Не было такого уговора!

Хозяин молча ждал ответа мужчин, сидя так же спокойно, как и говорил. Он, потомок рода куноватского князя Лукуя, знал себе цену. Решает он, а гости могут и уехать спокойно. Старик не держит их.

Растерявшийся сват, глянув на отца жениха, только раскрывал беззвучно рот как рыба, выкинутая на песчаный берег реки.

– Только сирота входит в дом тестя, – стараясь говорить как можно спокойнее, возмущенно выдавил богатый оленевод. – Мой же сын при отце и матери, имеет свои шесты для чума, свои нюки[17] возит в грузовых нартах. Грех такому парню при живых родителях входить в дом жены! У тебя еще две дочери на выданье. Любую из них возьмем, – твердо проговорил Унтон ики.

Сердце Кеваватими радостно запрыгало в груди: она готова взять молчаливую Татью, уже прикипела за это короткое время к ней материнской любовью. А сыну пора жениться: ему все наследство по праву должно перейти после отца. Кочевать с мужчинами-оленеводами – ох много хлопот с ними. Уже пожилая свекровь Ланвошнэ не занимается хозяйством: ей только олени нужны – все хлопоты по хозяйству в чуме передала Кеваватими. Оленеводу ежедневно надо сушить меховую обувь, часто рвутся кисы, и чинить их приходится постоянно. Ох и много бегают ее мужчины по тундре вслед за оленем! Бабушка Ланвошнэ не дает им ни минуты отдыха, все ее хлопоты – лишь бы уберечь оленя. Сама из тундры не выходит – и сыновьям, внукам своим покою не дает. Кеваватими тяжело в чуме одной: и шить, и чинить, и воду заготовить, и еду наварить. Помощница позарез нужна. Дочерей уже выдала замуж, теперь одна справляется с хозяйством.

И опять заговорил старый Епим ики:

– Татья – помощница матери в доме, никак без нее. У Ели характер: только посмеется и в лес сбежит, а в свадебную нарту не сядет – знаю ее.

Возмущенная Кеваватими, не прислушиваясь к словам мужа, напомнила:

– Ханам! Мы, как обещали, пригнали тридцать оленей к твоим пастбищам. Подарки для всех привезли: и сукно, и шелк лежат в моих дорожных нартах, и неблюй для матери невестки моей. Отдай Татью – и породнимся с миром!

Молчала Суппосланнэ. Зная тяжелый характер своего старика, уже поняла: другого ответа он не даст. Ему ни подарков, ни оленей не нужно. Кому их пасти без мужчины? А на стороне, в чужих руках, держать – все равно что чужие, пропадут.

Епим ики кашлянул и твердо сказал:

– Мужское слово во второй раз не повторю. Не хочет ваш сын войти в мой дом – другой войдет. Будем ждать. – И почти в шутку добавил: – А хотите – берите Кунаватэвие, все равно толку от нее никакого, одни убытки… – Видно, надолго засела у него обида на дочь за обесцененных прошлогодних песцов.

Ахнула под своим платком Суппосланнэ:

– Да что ты, старик, говоришь? Грех какой! Ребенок она,