Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

тот лжет, поскольку я прежде спросила, по какой причине он сетует на некоторых лордов и им угрожает. Он отрицал это, заявив, что скорее расстанется с жизнью, чем причинит мне малейшее огорчение. Что касается прочих, то он, по меньшей мере, дорого отдаст свою жизнь».

Может быть, Босуэлл поймет. Хорошо, что это записано на бумаге.

«Он поведал мне все, что касается епископа и Сазерленда, коснувшись предмета, о котором вы меня предуведомили. Чтобы заставить его мне поверить, я прикинулась, будто сочувствую, и посему, когда он пожелал получить от меня обещание вновь делить с ним ложе после выздоровления от недуга, я притворилась, что верю честным его заверениям и, если он не передумает, даю согласие. Однако просила держать это в тайне, ибо лорды опасаются, что, сойдясь вновь со мною, он станет им мстить.

„Я рад, что ты предупредила меня о лордах, – сказал он. – Надеюсь, ты хочешь, чтобы отныне мы зажили счастливо. Ибо если не так, нас может постичь такое несчастье, какого ты даже не представляешь“».

Да, вот так он и сказал. Что это значит? Может быть, Босуэлл знает.

«Он не хотел отпускать меня, желая, чтоб я с ним сидела. Я прикинулась, будто бы приняла все за правду, и обещала подумать и извинилась, что не могу просидеть с ним всю ночь, поскольку он упомянул, что плохо спит. Никогда я от него не слыхала столь разумных и кротких речей, и, если бы не имела доказательств, что сердце его переменчиво и непостоянно, точно воск, а мое уже твердо, точно алмаз, я пожалела б его. Но не опасайтесь, я не отступлюсь от своей цели и не подведу вас».

Дарнли был трогателен. Дарнли олицетворял раскаяние, но Дарнли – лжец и убийца.

«Я не должна обманываться на его счет, – думала она, – сколь бы жалким он ни был».

Она ощущала в комнате чье-то присутствие, повернула голову, глянула в тень, но ничего не обнаружила. Просто показалось.

«И я теперь тоже лгунья, – подумала она. – Он заразил меня и сделал подобной себе. Плоть едина… он называет меня своей плотью».

«То, что я здесь творю, внушает мне отвращение. Вы посмеялись бы, увидав, как искусно я лгу или хоть хорошо лицемерю, мешая правду с обманом.

Он изрек, что есть люди, совершавшие тайные ошибки и не убоявшиеся сказать о них громко, и что это свидетельствует и о величии, и о ничтожности. Упомянул даже леди Рирс, сказав: „Господь свидетель, она честно тебе послужила“, – и что никто не имел повода заподозрить, будто бы я не владею собою».

Есть ли в этих речах смысл, или это просто болтовня Дарнли? Никто ведь не знает о ее встречах с Босуэллом, правда? Дарнли испытывает ее. Но если думает, что способен заставить ее сознаться, он ее плохо знает.

«Я сказала ему, что он должен излечиться, а здесь это невозможно. Я сказала ему, что сама отвезу его в Крэгмиллер, где вместе с врачами смогу за ним ухаживать, не будучи вдали от сына».

«От моего сына. Надо проследить, чтоб не назвать его „нашим сыном“ или „принцем“, на случай, если письмо попадет в руки недоброжелателей».

«Простите, если пишу неразборчиво; я почти больна, и все-таки рада писать вам, пока все кругом спят, зная, что не могу свершить то, чего наипаче желаю, – лежать в твоих объятиях, жизнь моя, мой дорогой, и молю Бога уберечь тебя от всякого зла».

Любовное письмо – письмо превращается в любовное. Сколько любовных писем получал Босуэлл? Она знала, что самые цветистые он хранит в надежной шкатулке, усеянной заклепками и запертой. Надо подарить серебряную для хранения ее писем и заставить сжечь все прочие.

Прочие. Ей ненавистно думать о них и о том, что о многих она никогда не узнает. Дженет Битон, женщина-ведьма из Брэнкстона, все еще сверхъестественно прекрасная, перевалив за пятьдесят; Анна Трондсен, дочь норвежского адмирала, которая последовала за ним в Шотландию и несколько лет скрывалась в стране. Вернулась ли она в Норвегию? Есть незаконный сын, Уильям Хепберн, наследник Босуэлла. Но кто его мать?

И леди Босуэлл, Джин Гордон! Когда они поженились, она не любила Босуэлла, а теперь? Он спал с ней, конечно же, целовал ее груди, и она тоже прижималась щекой к его волосам.

«О, святители небесные! Ревность превращает самые дорогие мои воспоминания в адскую муку, как если б они вышли наружу!

Он должен будет развестись с женой. А когда лорды и парламент освободят меня – ведь должны же они найти законный способ, – мы сможем пожениться».

«Оба мы связаны с недостойными супругами. Дьявол разъединяет нас, а Бог связывает воедино в самую преданную чету, какую когда-либо связывал».

Она в ужасе посмотрела на эти слова, зачеркнула «дьявол» и написала «целый год». Как могла она помянуть дьявола?

Она оттолкнула лист. Зачем она все это пишет? Как одержимая.

«Дьявол поблизости, я почти чую его», – подумала она, вытирая покрытые холодным потом ладони о халат.

Рука чуть ли не сама собою снова взяла перо и продолжала писать:

«Я слаба, но не могу не писать, пока остается бумага. Будь проклят этот прокаженный, что мне так досаждает! Он не очень обезображен, но в плохом состоянии. Меня чуть не стошнило от его дыханья, хоть я и не подходила к кровати ближе чем на фут.

Короче, я поняла, что он преисполнен подозрений, но все-таки верит мне и поедет куда угодно по моему слову.

Увы! Я никогда никого не обманывала, а теперь покоряюсь твоей воле. Ты заставляешь меня притворяться, что внушает мне ужас и отвращение, ты навязываешь мне роль предательницы».

Но Босуэлл никогда не хотел, чтобы она прошла через это. Он предлагал ей избавиться от ребенка. Для него это было простым и понятным решением физической проблемы.

Босуэлл. Он первым делом солдат и сам тонет в трясине интриг, как ее белая лошадь тонула в тине при возвращении из Джедбурга. Он в столь же чужом окружении, как и она. Они оба в великой опасности.

«Теперь же, чтобы угодить тебе, жизнь моя, я жертвую честью, совестью, счастьем, величием…»

Теперь она превращает Босуэлла в кумира, какого Дарнли некогда сотворил из нее. Да, она заразилась его грехами, она подхватила его малодушие.

«Никогда не устану писать тебе, и все же кончаю, поцеловав твои руки. Сожги это письмо, ибо оно опасно, да и не сказано в нем ничего хорошего, так как я ни о чем не могу думать, только горевать и печалиться…»

Небо светлело; в желтом огне