Джорджия - Дон Трипп

первая выставка. И последняя выставка для «291». Он закрывал галерею. Война. Я читала эти строки с замиранием сердца. Я бы что угодно отдала, чтобы увидеть свои работы на этих стенах.

Три дня я не расставалась с письмом, носила его в кармане. А потом отправилась домой к банковскому управляющему – это было воскресенье – и умоляла его открыть банк: я хотела снять со счета последние двести долларов и купить билет из Техаса в Нью-Йорк.

Стиглицу я о своем приезде не сообщила.

II

Май 1917 года, Нью-Йорк

Стены в «291» голые, с них уже все сняли. Он поднимает взгляд, и, когда видит в дверном проеме меня, лицо его меняется – расплывается в простой радости, освещается изнутри.

– Джорджия.

Он отпускает тех двоих, с кем разговаривал.

– Вы проделали такой долгий путь, – говорит он. – Я понятия не имел, что вы собираетесь в Нью-Йорк.

– Да, мне следовало вас предупредить.

– Ваши работы сняли два дня назад. Мне очень жаль.

Глаза у него темные, смотрят пронзительно сквозь гнутую раму очков, кажется, где-то глубоко внутри горит огонь; волосы густые, взъерошенные, с проблесками стальной седины. Ему хорошо за пятьдесят, старше меня почти в два раза.

– Где вы остановились? – спрашивает он.

– У подруги. Рядом с Педагогическим колледжем.

Он не сводит с меня глаз.

– Подождите, – просит он.

Уходит в заднюю комнату и возвращается с двумя моими рисунками.

– Садитесь, – указывает на стул.

Я качаю головой.

– Я постою.

Он замирает.

– Вы ведь не уходите?

– Пока нет.

– Хорошо.

Он начинает развешивать мои работы, одну за другой. Мои акварельные небеса, угольные пейзажи каньона с горбатыми фигурками коров, пронумерованные картины голубой серии. Он развешивает их в точности так, как они висели на выставке. Обращается с ними уверенно. Пророк. Предсказатель. Гений мира живописи. Бунтарь. В тесной комнате душно. Я чувствую, как по телу бегут струйки пота, жарко горлу, жарко рукам.

«Он женат, – говорю я себе. – Жена. Дочь. Ты – его художница. И больше ничего».

Мне вспоминается один день в феврале. Его писем становилось все больше, иногда их приходило по пять в неделю. Скоро я заметила, с каким волнением жду каждого нового письма и как пугает меня это волнение. И вот в тот день, в единственный свободный день, который оставался у меня между занятиями, вместо того, чтобы побежать на почту и узнать, что он мне прислал, я заставила себя туда не пойти. Вместо этого я купила коробку патронов, взяла ружье и старые жестяные банки, прошла через долину, побросала банки на землю и стала стрелять в них – будто мой голод можно было расстрелять вдребезги…

И вот теперь я в «291», и он проходит мимо меня. Стены галереи больше не пустуют, как в ту секунду, когда я только вошла. Комната вспыхнула и ожила.

Одна картина висит неровно. Он возвращается к ней через всю комнату и мягко поправляет раму, чтобы получилось именно так, как он хочет. Теперь готово. В комнате ни единого движения. Через окно в потолке на пол падает рассеянный свет.

Он поворачивается ко мне и говорит:

– Смотрите.

Мой взгляд медленно плывет по стенам, по всему, что я сама создала.

– Жаль, что вас не было здесь во время выставки, – говорит он. – Вы бы видели, как все были потрясены. Я не могу вам передать, сколько раз думал: «Эх, вот бы она была здесь».

Его голос утихает. Между нами нечто безымянное, жгучее. Я смеюсь, смех неловкий, но он развеивает чары, и всё снова легко. Я – легкая, а он – просто мужчина. Я иду вместе с ним по комнате, смотрю на свои работы. Мы задерживаемся перед картиной каньона Пало-Дуро – золотые обрывистые откосы, прикрытые пушистыми облаками, и влажное голубое небо в правом верхнем углу.

– Там совсем не похоже на Нью-Йорк, правда? – спрашивает он. – И вы любите эту часть страны, я угадал?

– Ну, просто там небо такое огромное. И расстояния. Трудно описать. Напоминает мне Сан-Прери.

– В Висконсине?

– Да. Я там выросла.

Пшеничные поля стелются там, насколько хватает взгляда. Но больше всего я любила небо, его великолепные, ослепительные капризы. Когда с делами на ферме было покончено, других занятий не оставалось – только уходить бродить по небу.

Мы по-прежнему стоим перед моим рисунком каньона – стоим так близко, что я понимаю: стоит вытянуть пальцы и я дотронусь до того места на его рукаве, где под манжетой исчезает запястье.

– Очень важно, чтобы вы больше писали маслом, – говорит он. – Без этого никак, понимаете?

– Масло такое упрямое. Оно мне не всегда нравится.

Он смеется.

– Научитесь.

Это он говорит о будущем.

Он цитирует критиков, зачитывает что-то из рецензий. Я их уже видела. Он присылал их мне, и, хотя мне едва хватило духу их прочесть, я замечаю, как оживают на его языке их слова: изгнание, лишение, течение, подъем, мистика, и все это – прочувствованными линиями.

Я осознаю, что он стоит очень близко – так близко, что это почти небезопасно.

– Я хочу сфотографировать вас с вашими картинами, – вдруг говорит он. – Вы позволите?

Я киваю. Он уходит в заднюю комнату и возвращается с камерой и треногой.

– Встаньте вон там, – говорит он, указывая на одну из голубых картин. – Перед той. Нет, не сбоку, пусть она будет у вас за спиной. Пусть это будет ваш фон.

На дюйм левее, на три дюйма ближе, на полдюйма дальше. Он точно знает, чего хочет.

– Нет, не так сильно. Подбородок немного в сторону. Да. Вот так.

Он исчезает за камерой, накрывшись потертой черной материей.

– Смотрите прямо сюда. – Голос проскальзывает в комнату так, будто это не его голос, а чей-то еще – он мягче и тише и льется прямо из объектива.

Я чувствую его – как он наблюдает за мной, ждет по ту сторону фотоаппарата, тишина комнаты накаляется по мере того, как он ждет, чтобы свет переместился и упал определенным образом, и выражение на моем лице – то, которое ему нужно, его он тоже будет ждать, пока не дождется.

– Так, – говорит он. – Вот сейчас. О чем бы вы сейчас ни думали, держите, не потеряйте. Не двигайтесь. Не моргайте. Ничего.

Щелкает затвор. Я считаю. Считаю. Проходит так много времени, но в этой вынужденной неподвижности есть какое-то саднящее удовольствие, будто снаружи я окаменела, но сердце бьется сквозь кожу так гулко и громко, что он наверняка услышит. Его глаза за камерой – я осознаю их взгляд на себе, их темноту и жар, и чувствую, как вздымается все мое тело.

– Не двигайся, – шепчет он. – Джорджия.

III

Я провожу в Нью-Йорке десять дней. Он приглашает меня на ланч, мы гуляем по улицам, смеемся, разговариваем. Здания будто