Джорджия - Дон Трипп

присыпаны блестками, весеннее солнце ослепительно отражается в окнах. Он рассказывает мне об Оуклоне, доме его семьи на озере Джордж, и о том, как его всегда начинает нестерпимо тянуть туда в это время года, весной, когда набухают почки и весь мир лопается, распускаясь.

– Я люблю свое озеро так же, как ты любишь свои долины и небо.

Я бросаю на него взгляд. Дорогу нам перебегает белая собачка, за ней – ребенок, взбивающий воздух длинными тощими ногами. Он говорит о своей дочери Китти, которая весной пойдет учиться в колледж Смит. Свою жену он называет миссис Стиглиц, затем умолкает, и это – напряженное молчание.

Он спрашивает о моей семье. Я рассказываю о четырех сестрах: Кэтрин и Анита замужем, Ида – медсестра, Клаудия, младшая, живет со мной, в пансионе в Техасе, учится в школе. Об отце, который запил и исчез, я молчу. И о матери, которая прошлой весной умерла, тоже не упоминаю.

Мы подходим к человеку, торгующему апельсинами, останавливаемся и покупаем один. Я на ходу очищаю его, пальцы липкие от сока.

– Вы здесь скучаете по Техасу? – спрашивает он.

– Сейчас? – запросто роняю я и улыбаюсь. – Нет.

В молчании между нами что-то пульсирует. С обостренным вниманием я ощущаю резкий запах лошадей, слышу гудение машин, доносящиеся до нас голоса, вижу похожие на зеленые тени деревья. Вот проезжает повозка.

– Вам непременно следует и дальше присылать мне свои работы, – говорит он.

– Даже теперь, когда галереи нет?

– Я найду возможность их показать. И отправляйте их с аккуратностью – тщательнее упаковывайте, больше платите за почтовые услуги. Чтобы их доставляли в целости и сохранности.

– Трудно представить себе, что «291» больше не будет.

Я вижу: он хмурится.

– У меня не было выбора. Война. Расходы.

– Просто очень тяжело это принять: такая важная вещь – и вдруг перестанет существовать.

– Она будет существовать где-нибудь еще. Главное – продолжайте рисовать картины и присылать их мне. – Он наконец улыбается. – Вы великая женщина-дитя.

Такими безумными именами он называет меня в своих письмах.

– Как же я могу быть одновременно и тем и другим? – спрашиваю я. – И великой женщиной, и ребенком? Объясните. Я давно ломаю голову.

Я жду, что он рассмеется, но этого не происходит.

– В этом и заключается величие вашего искусства, – запросто говорит он. – У вас есть то, что есть у детей, – чистый, неиспорченный инстинкт. То, что я называю белизной. Ну и еще вы женщина.

Он так буднично использует это слово – величие, – как будто разворачивает передо мною нечто такое, что я знала и без него.

Когда мы возвращаемся в «291», он знакомит меня с несколькими представителями его круга – мужчинами. Среди них – коллекционер Джейкоб Девальд, изобретатель Генри Гейсман, художник Артур Доув. Они уже видели мои рисунки – засыпают меня похвалами и комплиментами. Я перебрасываюсь несколькими словами с Джоном Марином, самым известным художником из тех, что выставляются у Стиглица. У него солнечный свет расплющивается пятнами по берегу из размытых длинных мазков. Когда я впервые увидела его работу, она напомнила мне Кандинского.

Новый протеже Стиглица Пол Стренд[2] тоже здесь. На нем рабочий фартук, в руке – молоток. Он похож на мальчишку, который нарядился в чужой костюм. Серьезное круглое лицо, голубые глаза. Он показывает мне фотографию мисок – четыре самые обыкновенные кухонные миски, но снятые в сильном приближении и с обрезанными краями кадра они завораживают, сбивают с толку.

– Как это прекрасно! – говорю я.

Я не кривлю душой: в прямолинейной асимметрии того, как изгиб одной миски переходит в изгиб другой, есть ясный, почти безупречный баланс.

– В твоей голубой спирали – такая же осязаемость, Джорджия, – говорит, приближаясь к нам, Стиглиц.

– Но у меня она все-таки другая, – замечаю я.

– В чем она другая?

– Здесь, в мисках, движение направлено одновременно в разные стороны. Не в одну. И то, что кадр обрезан по краям, это ощущение усиливает. Крупный план преувеличивает движение, заставляет нас поверить в то, что оно продолжается.

Я указываю на тень в форме лезвия, резко усеченную при кадрировании снимка.

– Абсолютно верно, – соглашается Стиглиц, и в голосе его звучит победный бой барабанов. – Хотя, должен признать, сам я раньше этого не замечал.

Он смотрит на Стренда, потом на всех остальных. Они кивают, соглашаясь, его восторг отражается в их взглядах, и в это мгновенье я понимаю: во мне есть нечто такое, что этот человек высоко ценит, нечто, чего он хочет. Он относится ко мне как к равной, ставит меня даже выше себя самого, – и уже одного этого будет довольно, чтобы остальные смотрели на меня так же.

Первого июня – дождь стеной, и кажется, город вот-вот смоет сам себя. Я просыпаюсь на рассвете и смотрю, как внешний мир стекает по оконному стеклу.

На станции Гейсман идет свериться с расписанием. Мы со Стиглицем остаемся на платформе одни. Боль почти нестерпима. На глаза мне падает прядь волос. Он убирает ее.

– Прекрасная ты, – говорит он.

И тогда я целую его, обхватив лицо руками, притягивая его губы к своим. Я прижимаюсь к нему всем телом, моя грудь упирается в его, он кладет свою руку мне на поясницу – прикосновение бьет подобно электрическому разряду, его дыхание смешивается с моим, кожа саднит, рот открывается, ненасытный, – кажется, я способна вобрать его в себя целиком.

Он отстраняется, совсем чуть-чуть, но продолжает меня обнимать. Вокруг нас перемещаются тени. Его рука проскальзывает мне под пальто, двигается вверх по ребрам, его свежий сильный запах совсем близко. «Теперь это всё, не так ли?» – шепчет он.

Позже он станет клясться, будто ничего такого не говорил, будто я это выдумала.

Через несколько недель после моего отъезда из Нью-Йорка в почтовое отделение Каньона прибывают фотографии, которые он сделал в «291». Я разрезаю шпагат, вынимаю снимки из свертка и вижу на них женщину: резко очерченные линии лица. Я не сразу узнаю ее, а когда узнаю, влюбляюсь. Не в него. Пока нет. В женщину на фотографиях. Что-то лукавое у нее во взгляде, почти звериное – неутолимая целеустремленность, сплавленная с желанием.

Ему я об этом никогда не скажу. Не скажу, насколько сильное чувство испытываю в эту секунду. Годы спустя поделюсь лишь некоторой версией. Отделю то, что сама пожелаю, маленькие сверкающие кусочки, которые станут отбрасывать свет под нужным мне углом. Да это и не важно. Жизнь вся состоит из лжи и волшебства, иллюзий, которые укладываются спать с мечтами. И в конце сильнее прочих нас мучает воспоминание о том, что мы проглядели.

IV

1917 год, Каньон, Техас

Приходят его письма – как пища, вода, дыхание. Дни кровоточат и сливаются воедино, пока время не начинает измеряться лишь его письмами. Пять, десять, иногда пятнадцать страниц. Он пишет о