Джорджия - Дон Трипп

повседневном: о назначенных встречах, о новом бюро, которое арендовал в Галереях Андерсона, об аукционном доме на Парк-авеню. Пишет о войне – о том, какое отчаяние его охватило, когда он узнал, что американские войска высадились во Франции. «Но тут я вспоминаю о тебе, – пишет он, – и думаю, что-то ты там поделываешь в своем далеком краю. Эти твои места, которых я никогда не видел, для меня уже почти реальны благодаря твоим описаниям. Как только будут новые картины, сразу присылай».

Однажды вечером мы с сестрой Клаудией сидим на парадном крыльце пансиона, в холле вдруг раздаются тяжелые шаги, они становятся все громче. Дверь с москитной сеткой распахивается, и из дома выходит наш домовладелец. Это крупный мужчина, кисти рук похожи на куски мяса, и лицо красное. Когда он подходит ко мне, я слегка отодвигаюсь в сторону, чтобы дать ему пройти.

– Чего это у вас такое? – спрашивает он.

– Картина. Каньон.

– Не больно-то на каньон похоже, – говорит он и грубо, от души хохочет. – Видно, у вас живот сильно скрутило, когда вы это рисовали.

– Пожалуй, в следующий раз, когда у меня скрутит живот, я нарисую вас.

Тут его смех умолкает. На последней ступеньке он оглядывается и смотрит на меня.

– Мисс О’Кифф, занимайтесь своим делом – учительствуйте да за жилье платите.

– Вы все перепутали, – говорю я и, ткнув пальцем в картину, добавляю: – Вот это мое дело. А учительство – просто заработок.

Когда он уходит, Клаудия замечает вполголоса, что напрасно я с ним говорю таким тоном.

– У нас тут хорошая квартира, Джорджия.

– На свете полно хороших мест для жизни.

Она хмурится. Под хорошим она имеет в виду недорогое. До своей поездки в Нью-Йорк мне, может, еще было какое-то дело до того, что подумают люди. Теперь – нет никакого.

Я рассматриваю свою акварель, каньон с воронами, нарисованный в головокружительной спешке. Насыщенные оранжевые и зеленые оттенки, вода – как быстро она бежала, просачивалась, высыхала.

– Почти поймала, Клаудия. Почти.

– Я совсем забыла, – говорит она. – Тед Рейд заходил. Спрашивал про тебя.

– Немудрено, что ты забыла.

– Он тебе, кажется, очень даже нравился, пока ты не съездила в Нью-Йорк.

– Тед очень милый.

– Так в чем же дело?

– Просто он не то, что мне нужно.

– Что же тебе нужно? – медленно спрашивает она.

От ступеньки подо мной отслоилась щепка. Я отдираю ее.

– Клаудия, говори прямо, что там у тебя вертится на языке.

– Мистер Стиглиц женат.

– Я в курсе. То, что связывает меня с мистером Стиглицем, неизбежно возникает между двумя людьми, которые разделяют страсть к искусству. Не думаю, что ты сможешь это вполне понять, но не усматривай в наших отношениях то, чего в них нет.

Я вижу, что мои слова ее задели. И гоню прочь воспоминание о поцелуе на вокзале.

– Он устроил мою выставку, – говорю я. – Продал три мои работы. Это разве не важно? Конечно, важно. Он меня видит. Видит, чем может стать мое творчество, видит, на что я пока не решаюсь и что еще можно улучшить. Он не похож ни на кого другого, и иногда мне кажется, что Нью-Йорк – единственное место, где мне следует быть, если я хочу чего-то добиться в творчестве.

Она задумывается над моими словами.

– Ты, наверное, без конца сравниваешь то, что у тебя было там, с тем, что есть здесь.

– Здесь вообще мало что есть.

Она смеется.

– Но мне нравится здешнее отсутствие всего, – говорю я. – Отсутствие даже самого «здесь». Благодаря этому отсутствию небо тут кажется таким огромным. К тому же тут есть ты, и поэтому мне здесь еще лучше. Но я не могу тебе передать, каково это – видеть свои картины на тех стенах. Как будто бы там, в той комнате, я увидела само свое будущее.

Она садится на ступеньку рядом со мной и тянется взять меня за руку, моя милая младшая сестра с ее чудесным открытым лицом – правда, в глазах у нее все еще вопрос. Она догадалась: хотя я говорю чистую правду, все-таки что-то здесь не так.

Спустя несколько дней я отбираю лучшую из картин с каньоном и присоединяю к ней свою новую серию – «Свет поднимается над равниной». Три разные работы, изображающие небо на заре.

Мне не терпится узнать, что скажет о них Стиглиц, интересно, которая из работ заговорит с ним и почему. В них есть что-то, похожее на жизнь, какая-то правда.

Уже на почте у меня едва не опускаются руки: картины не идеальны. Можно было нарисовать лучше. Что, если ему не понравится? Что, если он почувствует, что в них нет того величия, которое он увидел в моих рисунках углем и пронумерованных голубых картинах? Что, если те дни в Нью-Йорке, которые я все никак не могу с себя стряхнуть, для него не значили того, что значили они для меня? Как и тот поцелуй.

На выходе с почты я врезаюсь в Теда Рейда.

– Джорджия, я тебя повсюду ищу.

– Я каждый день с восьми утра даю уроки в школе. И где я живу, ты тоже знаешь. Не очень-то ты старательно меня повсюду искал.

Его лицо вспыхивает розовым.

– Я просил Клаудию передать тебе, что зайду.

– Да, она передала.

Он провожает меня до дома, говорит что-то забавное, смешит меня. А потом становится вдруг серьезным и говорит, что есть кое-что такое, что ему нужно со мной обсудить. Он ковыряет дорогу мыском ботинка. Это прекрасный молодой человек, спортсмен, в городе все его любят.

Он приглашает меня на прогулку в каньон Пало-Дуро. Сначала я отказываюсь, но у него такой пришибленный вид, что в конце концов соглашаюсь. В тот вечер мы сидим в лунном свете на краю каньона, он обнимает меня за плечи, у него сильная рука, он целует меня долгим медленным поцелуем, и я позволяю ему, как будто этот новый поцелуй может стереть из памяти тот, другой. Потом он просит меня выйти за него замуж, я запрокидываю голову и хохочу. С растерянным видом он повторяет свою просьбу. Я повожу плечом и стряхиваю его руку.

Я знаю, чем понравилась Теду. Жаждой жизни. Этим я сильно отличаюсь от прочих девушек, которых он знает. Он уже говорил мне об этом, и я объяснила, что, проживи он со мной хоть полсекунды, его разорвет в клочья.

– Я планирую записаться в армию, – говорит он.

– Лучше бы остался.

– Я бы остался ради тебя.

Во мне что-то съеживается.

– Не говори ерунды, – бросаю я, разрубая последнюю ниточку, которая нас еще как-то связывала.

Я могла бы признаться ему, что видела будущее. И в этом будущем я всегда одна.

Я пишу и преподаю. Ставлю в банки цветы