Джорджия - Дон Трипп

из пустыни, чтобы старшеклассники писали с них натюрморты. Приношу с ночных прогулок камешки и косточки – раскладываю их в классе на письменном столе. Два маленьких мальчика рисуют подводные лодки. Один рисует солдата с большими оранжевыми тучами. Это военные тучи, объясняет он. Всё военное. Правда, есть тут еще один мальчик, который рисует пейзаж с фиолетовой звездой, по обе стороны от звезды – по домику, а еще – деревья. Смешная картинка, сделанная не так умело, как остальные, но я говорю ему, что она мне очень нравится, потому что в ней есть свобода, а это в искусстве ценится дороже всего.

– Она не продается, – мрачно возражает он.

Я смеюсь.

– Я не это имела в виду.

И тут он говорит, что нарисовал ее для меня.

Клаудия приносит дневную почту. Письмо от Стиглица. То, которого я так ждала. Он получил мои картины. Он в восторге от них. Он в восторге.

Джорджия О’Кифф! Я хочу на коленях вползти в этот мир – чтобы лежать под этим твоим небом и напитываться этой твоей темной ночью.

Мне кажется, я сотни лет не видел твоего лица, не слышал твоего смеха, не ощущал, как твои губы прижимаются к моим.

Ну вот, написал. Что-то произошло во время этого поцелуя, правда? Я думаю об этом, когда смотрю на картины, которые ты мне присылаешь.

Я переворачиваю листок и вижу несколько предложений, которые он написал вдоль верхнего края страницы, маленькими буквами, как будто его вдруг осенило, когда письмо уже было дописано: «Интересно, какого ребенка я бы тебе подарил. Ты позволишь мне это узнать?»

Я вскрикиваю.

Из-за двери высовывается голова Клаудии.

– Что случилось, Джорджия?

Я зажимаю рот рукой, душу в себе смех.

– Нет-нет, – отвечаю. – Ничего.

Она бросает взгляд на письмо, которое я держу в руке. Я сворачиваю его и поднимаюсь к себе. Мне нужно побыть одной, нужно перечитать письмо – перечитать, что он сказал про картины, и этот его вопрос. За широким окном солнце уже начало садиться, и по равнине шагает темный силуэт – лошадь.

Я достаю картонную коробку с фотографиями, которые он сделал чуть больше месяца назад – в «291».

Мне больше всего нравится та, на которой женщина прижимает руки к лицу. Жест повторяет форму спирали на моей картине, что висит у нее за спиной на стене.

В тот день в «291» он вдруг в какой-то момент отложил камеру, подошел ко мне, коснулся моей щеки и чуть повернул мое лицо. Я вздрогнула под его рукой – как будто полетела во весь опор на санях с горы.

В ней есть особая стать, в этой женщине на фото. Она – это я и в то же время нет. Я всегда считала свое лицо круглым, но на этих снимках есть углы – скулы, подбородок. Красиво. Она точно знает, кто она такая, и во всем этом есть нечто совершенно потрясающее – не просто в ней самой, но в нетронутом пространстве этой связи.

В своих письмах я начала писать ему о том, о чем не могу говорить ни с кем другим: я делюсь своими мыслями об искусстве – как временами я бываю настолько полна цветов и форм, что разум не в состоянии их удерживать внутри. Мне ясно, что если кто и в состоянии понять особенный язык моих картин с их светом на равнинах или течением абстрактных фигур, то это он.

Я поднимаю глаза от бумаги. За окном сумерки. Вечерняя звезда висит в том самом месте на небе, над крыльями-руками ветряной мельницы. Вдали крошечными черными цепочками медленно движутся по подолу неба коровы. Ветер разносит над равниной их мычание, и кажется, будто оно раздается отовсюду.

В угасающем дневном свете я иду через равнину, мимо уродливых белых домов и черных окон, его письмо лежит, свернутое, у меня в кармане юбки. Я ощущаю бедром край бумаги. Когда город остается камешком далеко позади, я ложусь на твердую сухую землю и запрокидываю голову. Таинственная вечерняя звезда и я – зачарованная отсутствием всего. И небо, такое восхитительное и большое. Я глубоко его вдыхаю. Лежу в холодной тишине, и по краю сознания движется крошечная мысль о вероятности того, что он – точь-в-точь как это открытое пространство, бескрайний, как равнины, как эта ночь, и, пожалуй, даже настолько бескрайний, чтобы обнять меня.

На следующий день, закончив урок, я закрываю дверь, достаю лист бумаги и вместе с красками кладу на стол. Кисть – в воде. Размытое до полупрозрачности небо, оранжево-желтое. Легкое сопротивление тканой поверхности бумаги. Я добавляю линию более насыщенного красного, свет вспыхивает… больше энергии, больше жизни… ускорение – слабая электрическая дрожь в кончиках пальцев, пока кисть летает над бумагой. Я теряю время, теряю себя, и та форма, которую я ощущаю у себя в сознании, льется сквозь ладонь и пальцы. Цвета просачиваются, небо почти до краев, и лишь пятнышко белого наверху – моя звезда.

Я заканчиваю картину и оставляю ее, споласкиваю кисть, убираю. Меняю воду в миске. Воздух в комнате спертый. Приоткрываю окно на узкую щель.

Беру чистый лист и начинаю заново, оставляя белое пятно для звезды на том же самом месте, наверху, чуть левее середины. Вокруг него – желтое свечение, а дальше – круги более темного желто-оранжевого, красного: цвета становятся смелее, как и изгибы линий, в них все меньше сдержанности. Внизу – один темный жирный взмах кисти: тяжесть земли должна уравновесить чистое и стремительное сияние звезды.

Картины ошеломляют меня. Внутри – гудение.

Я приступаю заново, на этот раз еще смелее раздвигаю края, выхожу за пределы того, где, как мне прежде казалось, должна заканчиваться картина, убираю рамки, даю горящему свету обернуться ночным небом, цвета врезаются друг в друга, кровоточат. Каждое новое воплощение звезды – сверкающее, абстрактное – ответ на то темное и горячее, что я увидела в его глазах, скользящих по мне в тот день в «291». А впрочем, так можно сказать почти о любой картине, созданной мною с тех пор.

V

Минует лето, и я все больше времени провожу одна. Однажды вечером, когда Клаудия куда-то уходит, я сижу на ступеньках, в руках – одно из его писем. Он пишет об июльском сражении при Ипре, о невообразимом числе погибших – так трагично, так бессмысленно; пишет, что война стерла в порошок зарождающееся в Америке увлечение современным искусством. «Теперь тут испытывают недоверие ко всему иностранному, в особенности европейскому. И брак наш, как ни грустно это признавать, лежит в руинах. Миссис Стиглиц никогда меня не понимала. Нас больше ничто не связывает, одна лишь Китти, и я не хочу разбивать сердце дочери. На прошлой неделе отвез ее