У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

— Это всего лишь отвлекающий манёвр, Кастор, — проворчал Аврелий. — В такой холод, как этой зимой, понятно, что цены за аренду взлетели к звёздам, и на дрова тоже. Некоторые граждане стали ворчать, требуя, чтобы курия взяла цены под контроль. Но подавляющее большинство недвижимости и лесов принадлежит самим отцам-основателям, и они вовсе не намерены идти на уступки в этом вопросе. Следовательно, чтобы не утратить поддержки народа, нужно для видимости развить какую-нибудь бурную деятельность и показать, что Сенат работает во имя общего блага. А что может быть лучше самой дешёвой морализаторской кампании? С завтрашнего дня недовольные римляне примутся горячо спорить по поводу Леды и лебедя, забыв про выселения, недостаток топлива и заоблачные цены…

— И пострадают при этом только гончары… и, разумеется, сенатор Стаций, который, реквизируя формы для отливки, поплатится своей репутацией ценителя искусства, — разбушевался грек. — Ладно, смирись с волей богов, хозяин, и надевай варежки. Паланкин ждёт тебя!

Как патриций и полагал, инспекция вылилась в долгую и мучительную процедуру. По счастью, указанные глиняные светильники изготовляли, как правило, крупные мастерские, имевшие обширный ассортимент других гончарных изделий, так что их существование не зависело от этого единственного предмета.

Аврелий побывал в нескольких мастерских — на южном берегу Тибра, на викус Порта Тригемина, на Форуме Олиторио — и всюду забирал формы, складывая их в матерчатые мешки и помечая определённым знаком.

В полдень он побывал в мастерских и на Эсквилинском холме. Оставалась только лавка в переулке между виа Аргилетум и Кливиус Пуллиус, рядом с Субурой скромная постройка, крытая черепицей, притулившаяся между ветхими инсулами. За нею в глубине оказался небольшой двор, где находилась печь для обжига, такая маленькая, что могла принять в свой огненный зев вещицы лишь самых скромных размеров.

Вся семья — отец, мать, две дочери и их мужья — собрались возле приставленного к стене верстака, на котором лежали три формы, позволявшие отлить распутную птицу и прекрасную Леду в различных вариантах страстных объятий.

Чьи-то не слишком ловкие руки недавно попытались преобразовать фривольный сюжет в более невинный: по замыслу художника теперь это должно было изображать целомудренную девушку, кормящую утку. Но из-за неопытности и поспешности мастера результатом этих добродетельных усилий явилась сцена, которая выглядела ещё более двусмысленной, чем предыдущая…

— Всё в порядке, не так ли? — с тревогой спросил гончар.

Аврелий сдвинул ногой валявшиеся на земле черепки, желая убедиться, что нигде не осталось никаких следов похотливого пернатого, и тут его внимание привлёк кусок металла, валявшийся в куче мусора, слишком маленький, чтобы быть деталью светильника.

На одной его слегка искривлённой стороне читались крохотные заглавные буквы «ВА».

— Это твоё клеймо? — спросил Аврелий отца семейства.

— Нет, благородный сенатор, — ответил гончар. Меня зовут Фронтей, и у меня ещё нет своего клейма. Мы всего лишь пару недель назад перебрались сюда из Остии. Печь для обжига здесь использовали не в полную силу, да и работали только двое — мужчина и мальчик. Я же, напротив, сразу понял, что могу перевезти сюда всю свою семью, вместе с зятьями, потому что наверху хватит места для всех. Когда же я узнал, что и цена подходящая, то влез по горло в долги, чтоб выкупить эту собственность у некоего Адриатика, который жил туг прежде…

— Адриатика? — навострил уши Аврелий.

— Этот тип продал мне своё производство. Мы решились ради этого на большие траты, господин, — продолжал отец семейства, пока остальные стояли опустив головы. Все смирились с конфискацией, словно со стихийным бедствием, ниспосланным богами или властями предержащими, задумавшими по совершенно непонятным причинам разорить их — шесть человек, чья жизнь зависела от этих форм, которые патриций должен был забрать и уничтожить…

— Эти формы уже были здесь, когда мы купили мастерскую, и после постановления Сената мы собирались избавиться от них.

Аврелий не ответил, но молча указал на слишком откровенную деталь, словно подсказывая, что именно следует исправить, и не стал делать того, чего они так опасались, — отбирать у них источник благосостояния.

Вскоре сенатор снова вышел в переулок, и вслед ему неслись искренние благословения всей семьи.

— И на этом поставим точку, — вздохнул Кастор.

— Похоже, у Адриатика был склад в соседнем переулке, постарайся найти его, а я тем временем схожу к фонтану Тритона, — решил сенатор, которому не терпелось проверить гипотезу, которая не давала ему покоя ещё со вчерашнего дня.

На площади у фонтана народ обсуждал огромную облаву, которая переполошила всех, но завершилась арестом лишь двух проституток, старого сутенёра и бывшего гладиатора, настолько пьяного, что он даже набросился на преторианцев. Лурия и его приятелей не было и следа: очевидно, после предупреждения они затаились…

Аврелий прошёл на мацеллум, чтобы расспросить там про женщину, которая интересовалась Тиберием. Во всяком случае это глупое поручение с лебедями позволяло ему закрыть наконец дело с мальчиком-рабом, и славная Помпония сможет успокоиться…

Рынок тянулся до самой Субуры, но купцы, выставлявшие тут свой товар, были уверены, что не имеют никакого отношения к самому бедному кварталу Рима.

Продавцы тканей, подушек, ножниц, кастрюль, ножей располагались рядом с торговцами рыбой, курами, колбасами и сырами с одинаковой гордостью. за собственное предприятие и занимаемое место на рынке. У них имелась прочная основа, позволявшая не слишком бояться ненадёжного завтрашнего дня, который так удручал людей, живших рядом с этим «чревом Города».

Потому-то эти люди оказались весьма разговорчивы и становились тем более словоохотливыми, чем громче звенели монеты, брошенные на прилавок.

Сестерции Аврелия, должно быть, звучали чудесной музыкой, потому что все пустились в длинные и подробные описания загадочной женщины, появившейся на рынке несколько дней назад.

— Я помню, у неё были гладкие руки, без мозолей…

— Я тоже очень хорошо её запомнила — высокая, крепкого сложения…

— Нет, нет, сенатор, она ошибается! Женщина, которую вы ищете, едва до плеч мне доходила, волосы светлые…

— Да нет же, тёмные!

— Рыжая, как огонь!

— Варварка! На лбу было написано.

— Если она родом не из Эллады, то меня больше не зовут Марцеллом!

— Да брось! Это была финикийка!

— Маркоманка!

— Египтянка!

— Коренная римлянка!

Лавочники стали ссориться, едва ли не драться, словно точные сведения о призрачной простолюдинке были связаны не столько с количеством полученных сестерциев, сколько с личным престижем. Все видели незнакомку, но, как часто бывает в таких случаях, ни одно свидетельство не совпадало с другим.

Ссора уже угрожала перейти в драку, как вдруг Аврелий почувствовал, что кто-то тянет его за тогу, и, обернувшись, увидел перед собой сморщенного старичка, которого возраст или привычка затевать ссору с людьми покрепче