Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

Время шло. Светец догорел, зашипел и погас. Темнота ночи наполнила светелку, потом луна заглянула в оконце и палевым лучом пронизала темноту ночи.

Наташа смотрела на луну и думала: "Может, Вася смотрит на нее тоже и их взгляды теперь встречаются!"

Она не замечала, как идет время. Луна, светившая ей слева, долго освещала ее лицо, заливая уже все оконце светом, потом зашла с правой стороны, а Наташа все сидела под окном и думала думы. Это были уже не думы. Что-то серое, тяжелое расплывалось по ее душе, и щемило ее сердце, и давило ее тоскою, и не давало вздохнуть.

Вдруг она вся вздрогнула и вскочила.

Со двора раздались крики, голоса; послышалось словно бряцание оружия, замелькали огни фонарей. Потом снова все стихло.

Наташа бросилась на постель, зарылась головою в подушки и дрожала от какого-то непонятного ей страха…

Загорелось, засветилось яркое солнце. Дверь в Наташину светелку тихо скрипнула, и в нее скользнула Паша с ломтем ситного, намазанного медом, и с кружкою сбитня.

— Паша, что ночью было у нас? — тревожно спросила Наташа.

Девушка закачала головою и приблизилась к самому Наташиному уху.

— Беды, беды! — зашептала она. — Сергей-то Иванович в ночь поднялся, да людей собрал, да с ними на Васильеву усадьбу пошел…

Наташа задрожала и зажмурилась.

— …Усадьбу-то всю сожгли, а его, сокола-то нашего, вытащили да бить начали. Розгами! Били, били, а он и дух вон. Его и бросили! Мне Первунок говорил. А его холопьев к нам привели!.. Боярышня, родная, очнись! Что с тобою? — в ужасе зашептала Паша. — Ах ты, напасть какая! Что я сделала!

Она стала трясти руки Наташи. Та очнулась и вдруг выпрямилась. Бледное лицо ее казалось лицом мертвеца, глаза же горели ярким пламенем.

— Ну! — горячо молвила она. — Если Васю он забил, он не брат мне больше, а ворог! Ворог! Ворог! — и, всплеснув руками, она упала в постель и залилась слезами. Паша вилась над нею, как голубь над голубкой, и под конец заревела сама, обняв свою болрышню.

Кроме слез, ничего у них на защиту не было.

Днем вошел к своей дочери хмурый, мрачный Лукоперов. Он сел на скамейку, гладя рукой свою длинную бороду, потер переносицу, провел рукою по лысой голове, наконец заговорил:

— Вот что, доченька, ты этого Ваську-разбойника из головы выбрось! Теперя к тому ж он и помер, так о нем и речей быть не должно. А к тебе вскорости князь Прилуков свататься будет, так о нем думай! Поняла?

— Поняла, батюшка! А с чего Василий помер?

— С чего? — старик совсем растерялся. — С чего? — повторил он. — А со смерти, доченька! — вдруг ответил он резко и встал. — Так помни! — прибавил он. — А пока што я тебя еще подержу на запоре, как ослушницу!

Он кивнул головою и вышел.

— Скрывают! — промолвила вполголоса Наташа — Самим зазорно! Ох, братец, братец, кровушка моя!

Слезы опять выступили на ее глазах, но она поспешно отерла их и села к пяльцам, но игла падала из ее руки, шелк путался и узор мелькал в глазах и двоился…

Скучные, тяжкие, монотонные дни, один как другой, потянулись для Наташи. Суровый отец не пускал ее из светелки, и она даже с девушками не видалась, кроме Паши.

И вдруг однажды Паша сказала ей:

— Скажись хворою. Проси Еремейку! Он видеть тебя хочет, а для чего — не сказывает.

Дрогнуло сердце у Наташи. В тот вечер Паша сказала старику отцу:

— Боярышня занедужила. Головку не подымает. Дозволь Еремейку привесть!

— Пожди, сам загляну!

Старик заглянул в светелку: лежит его Наташа, стонет, головы не подымает. Он постоял над нею, потряс бородою и вышел вон.

— Покличь завтра утречком, ежели не полегчает, — сказал он Пашке.

На другое утро Еремейка вошел к Наташе.

Он угрюмо из-под нависших бровей сказал Пашке:

— Оставь-ка нас, девица, вдвоем!

Пашка нехотя оставила светелку.

Наташа сразу оправилась и, поднявшись, спросила:

— Зачем ты видеть меня хотел?

Старик оглянулся и тихо заговорил:

— Я Василья твово к себе уволок и вылечил. Он теперя в город уехал воеводе жалобиться. Он думает, толк будет! — усмехнулся он. — А тебе передать наказывал, что люба ты ему больше жизни. А ты его любишь ли, спросить велел.

— Жив, жив! — радостно воскликнула Наташа. — Да скажи ему, Еремейка, что люблю я его, что крикни он, и, как птаха, полечу за ним, хоть туда, где небо с землей сходится!

Еремейка тихо, ласково улыбнулся.

— Ладно, девушка! — сказал он. — Теперь не кручинься. Коли будет тебе беда какая, покличь меня, старого.

Он ушел. Паша вошла в светелку и руками всплеснула:

— Боярышня, голубушка, что сказал Еремейка тебе, что сразу повеселела так?

— Паша, он жив! Жив мой Вася!

— Ну? Вот слава Те Господи! — искренно обрадовалась Паша. — Теперь ты хоть покушай, голубушка!

— Ждать его буду, Паша! Прилетит он, мой сокол, и меня унесет с собою на вольную волюшку!

Наташа словно расцвела от радостной вести. Из ее светлицы вдруг раздалась песня, но скоро она снова оборвалась, и потянулись мучительные дни.

Снова пришел в ее светлицу отец и уже без предисловий сурово заговорил:

— Слышь, ты весела что-то стала? Так помни, дочка, чтобы о Ваське и мыслей твоих не было! Жив он, сучий сын, оказался. Не забили его мои холопы. Окаянный, теперь совсем убежал! Так у меня смотри! Руками своими задушу тебя лучше, а Ваське не видать тебя! Помни!

И спустя немного вошла Паша и зашептала ей:

— Слышь, боярышня! От воеводы посланец прискакал. Наш-то свет Василий на государей наших жалобицу подал. Иван-то Федорович нонче в ночь в Саратов едет. Добро на поклон воеводе целу телегу везут! Быть теперь худу Василию!

— Как же худу, если его обидели?

Паша покачала головою:

— Эх, боярышня, у воевод кто богаче, тот и прав!

Защемило сердце у Наташи снова. Каждый день она пытала Пашу, не знает ли та чего, но Паша ничего не знала, и потом дня через три снова привела к ней Еремейку.

— Что, дедушка? — спросила его торопливо Наташа.

— Пригнал гонца спросить тебя: любишь ли?

— Люблю, дедушка!

— Будешь ли его дожидать?

— До смерти, дедушка! Скажи, что с ним?

— А не знаю, милая ты моя.

И снова потянулось для Наташи томительное время. Потом снова пришел к ней отец и сказал, усмехаясь:

— Ну, доченька, с весточкой я к тебе!

Наташа побледнела от тяжкого предчувствия.

— Василий-то стрельца убил и из Саратова убег. Прямо к разбойникам побежал, к Разину. Теперь его сымают и беспременно