Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

В это время он оглянулся и вдруг встал на ноги, насторожился и стал внимательно смотреть перед собою. Саженях в ста от него в просеке стояли с лошадьми в поводу Первунок, Муха и с ними какие-то нищие. Они горячо разговаривали друг с другом, потом один нищий снял шапку, вытащил оттуда бумагу и дал Мухе. Муха сунул ее за пазуху.

— Гей вы! Коня! — закричал Сергей.

Нищие вдруг юркнули в кусты. Первунок с Мухою что-то крикнули им вслед, и тихо, не спеша, Первунок сел на коня и повел Сергеева в поводу.

Сергей сам пошел к нему навстречу.

— Чего медлишь, коли я зову? — крикнул он. — Плети хочешь? Что за люди были?

— Какие? — спросил Первунок.

— Что с вами говорили?

— Это-то? Нищие! Дорогу спрашивали.

— Куда?

— А на Камышин! — с едва заметной усмешкой ответил Первунок. Кровь ударила в голову Сергея. Он вдруг обернулся к Мухе:

— Что за бумагу они тебе дали? Кажи!

Муха сделал глупое лицо:

— Бумагу? А на что мне бумага? Нешто я грамоте знаю?

— Попритчилось тебе, государь! — сказал Первунок.

— Домой! — Сергей погнал коня. Первунок и Муха поскакали за ним следом. Он слышал, как они обменялись словами, и еще сильнее взволновался. — Я им покажу! — цедил он сквозь сжатые зубы.

Они въехали во двор.

— Ермил! — закричал Сергей, сходя с коня.

— Здесь, государь!

— Зови Сову, Охочего да еще пять холопов! Живо! А вы стойте! — сказал он своим стремянным.

Те переглянулись и остановились у своих коней. Пришли холопы.

— Взять их! — сказал Сергей, указывая на стремянных. — Да ошарьте везде! Бумага при них быть должна!

Ермил встряхнул головою и бросился на Первунка. Холопы бросились за ним.

Из-за пазухи Мухи выпала бумага. Ермил тотчас подал ее Сергею.

Сергей развернул, но он не знал грамоты и тотчас отложил ее.

— Ты што ж говорил, что нет у тебя бумаги? — спросил он Муху. — И ты тоже! — сказал он Первунку. — Дайте им по сто батогов! Да тут, при мне! Ну!

Холопы не посмели ослушаться. Удары посыпались на спины Первунка и Мухи, но, верно, те удары были не крепки, потому что они сами встали на ноги.

— Ты, Ермил, сведи их в клеть да запри! Я ту бумагу прочту, а после обеда сыск сделаем!

Сергей прямо прошел к отцу, положил бумагу и рассказал, какое дело.

Лукоперов побледнел:

— Ой, уходить надо! А что в грамоте-то?

— Да не знаю я. За попом сходить надо! Ей, Федька, позови отца Андрея. Да не мешкотно!

Отец Андрей был еще молодой человек.

Он учился в Киеве, убежал оттуда, служил дьяконом в Царицыне, а потом пошел в Саратов, поссорившись с попом, да и остался в усадьбе Лукоперова, куда зашел на отдых.

— Нам лишь бы по книгам читал! — сказал Лукоперов. — Службы-то править нельзя, церкви не ставил, а так утреннюю али вечернюю, акафисты почитаешь

Он вошел, покрестился, поклонился Лукоперовым и спросил:

— Что требуется?

— Да вот, батька, почитай-ка нам! — сказал Лукоперов.

Поп взял в руки бумагу, быстро просмотрел ее и покачал головою:

— Богомерзкая!

— Да что в ей?

— Прелестное письмо от некоего вора и богоотступника, Стеньки Разина!

— Что! — крикнул нетерпеливо Сергей. Поп откашлялся и начал читать:

— "Ей вы, холопы да кабальные люди, голь кабацкая да посадские горькие, иду я до вас, Степан Тимофеевич, суд и правду чинить над воеводами, да боярами, да дьяками, да приказными, да над всеми начальными людьми, от коих по земле Русской всем теснота и обида…"

Дальше в письме говорилось, что всем холопам будет воля казацкая. Пересчитывались вины боярские. Говорилось, что они царевича Алексея Алексеевича да патриарха Никона извести хотели, а теперь он, Степан Тимофеевич, их на Москву везет и зовет всех подневольных людей подняться ему на помощь.

И чем дальше читал поп грамоту, тем бледнее делались лица Лукоперовых.

— Ну, ин! — закричал Сергей. — Я им покажу! Я с Мухи кожу сниму.

— Пожди, Сережа, подумаем!

— Чего думать? Страху нагнать на них надобно!

В угрюмом молчании прошел у них обед. Слышно было только в тишине, как гудели мухи, носясь стаей по горнице.

— Допрос учинить надо, — сказал наконец Лукоперов.

— Я ужо учиню! — с злой усмешкою ответил Сергей.

Они разошлись по горницам. Сергей ушел в повалушу, а сам в свою опочивальню.

Но заснуть он не мог и беспокойно ворочался с боку на бок. Мерещились ему угрюмые лица холопов, представлялась высокая виселица и припоминался Василий с искаженным злобою лицом.

— С него и все беды пошли, — бормотал он. — Эх, Сережа! Горяч ты, горяч, сынок мой возлюбленный!

Долго он ворочался без сна и наконец не выдержал и поднялся с лавки. "Квасу испить на крылечке", — подумал он и медленно направился к крыльцу.

— Федь!.. — закричал он, выходя на крыльцо, и вдруг замолк и присел от ужаса. Глаза его почти вылезли из орбит, словно кто сдавил ему горло, лицо позеленело и борода затряслась, как лист на осине. Потом он вдруг завизжал нечеловечьим голосом, бросился назад и, не переставая кричать, побежал через другой ход в повалушу к сыну.

И было ему с чего испугаться. На высокой перекладине высокого крыльца качался на веревке труп Ермила…

Сергей вскочил от пронзительного крика отца, а тот вбежал и обессиленный повалился на пол.

— Батюшка, что с тобою? Что приключилось?

— Там… там… — бормотал Лукоперов.

— Что там? На, квасу испей! Да что случилось-то?

Лукоперов, стуча зубами по краю ковша, отпил квасу и несколько оправился. Сидя на полу, указал рукою на окно и сказал:

— Там… на крыльце… Ермил…

— Ну, что Ермил?..

— Повешенный!

— Что-о? — Сергея охватил в первый раз настоящий страх. — Что ты сказал?

— Повешенный! Это его холопы! Теперь нас будут! Ох! Говорил я, идем в Саратов! Доченька-то, доченька!

Сергей затрясся:

— А с ней что?

— И не убьют, разбойники.

Сергей сразу оправился. Решимость овладела им. Он опоясался саблей, взял в руки чекан и сказал отцу:

— Полно! Пойдем, что ли!

— Брр!.. — задрожал старик, поднимаясь с полу.

Он боялся идти, но еще страшнее было для него остаться одному. Он поднялся и пошел следом за сыном.

Они вышли на двор. Кругом царила мертвая тишина. Нигде не было видно ни живой души, и только над крыльцом одиноко качался труп удавленного Ермила. Сергей перекрестился и отвернулся.

Твердым шагом он прошел двор и заглянул в холопскую избу. Она была пуста. Он заглянул в другую — то же. Тогда он прошел к общей избе, трапезной и распахнул в нее дверь.

Человек тридцать угрюмо