Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– Федос Платонович… Федя!..

Очнулась Варя на диване. Рядом на коленях стоял Минин, держа в руке кружку. Он положил мокрый платок на грудь, прыскал из кружки водой, и от всего этого она, наверно, и пришла в себя.

– Леонид Старшов жив. Жив, ты слышишь? Он – в госпитале с легкой контузией…

– Федя… – Варя заревела отчаянно, в голос, с надрывным бабьим воем. – Жив! Жив! И я – жива. И ты здесь.

– Поплачь. – Минин полоснул взглядом по стоявшему в растерянности начальнику. – Все торопитесь?

– Извиняюсь, товарищ Минин. И вы, товарищ Старшова. Сигнал был: ответственный по дому дал уличающие показания…

– Извозчика к воротам. Быстро!

Начальник беспомощно развел руками и вышел.

– Я в Москву ездил. О Леониде узнавать. Я же просил парнишку на словах передать, что окончательно узнаю в Москве и сообщу, – сбивчиво говорил Федос Платонович, отирая ее лицо влажным платком. – А там повезло. В Управлении по учету бывших офицеров – я же уверен был, что с нами он, что на Дон к Каледину не удрал! – нашли в конце концов: он почему-то за флотом числился. Так что ты теперь – жена красного командира, я и документ на тебя получил.

– Федя, – Варя села, – а ведь меня этой ночью…

– Спешили доложить, что заговор раскрыли, сволочи. – Минин вздохнул. – Извини, Варенька. Странное у тебя платье.

– Свадебное, – горько улыбнулась Варвара.

– А другое есть? Переоденься, я отвернусь. И поедем отсюда поскорее.

Он отошел к окну. Варя переоделась, спросила вдруг:

– А что будет с Анной Вонвонлярской?

– Честно скажу, с тобой проще. Не любит Чека отпускать, ох как не любит! Но я постараюсь.

– Она мне жизнь спасла.

– Мне тоже. Я не даю пустых обещаний, но сделаю все, что смогу. Пролетка подъехала. Ты готова?

Сели в пролетку. Извозчик спросил, куда прикажут, а Минин сказал Варваре:

– В доме отца тебе жить нельзя. Заедем, соберешь вещи, а жить будешь со мной на Покровке. Мне там домишко выделили. Отдохнешь…

– Нет, – тихо сказала она.

– Почему же? Там безопасно, а отдохнуть необходимо. Дня через три отвезу в Княжое.

– Анну тебе не спасти, это я поняла. Значит, я теперь ее крест должна нести. Обязана нести, Федя. От Покровки до госпиталя – рукой подать, и ты устроишь меня милосердной сестрой к самым тяжелым больным. И еще. К Кучновым зайди сам. Отобрать мои вещи Фотишна поможет.

– Правильно, – сказал Минин. – Трогай. Налево, на Кадетскую…

Глава седьмая

1

Больше месяца Старшов числился ходячим больным. Гулял по госпитальному саду, играл в шахматы с выздоравливающими, ежедневно с регулярностью маятника посещал главного врача, но шум в ушах еще не прошел, в сумерках преследовала «куриная слепота», упорно не возвращалась координация движений. Он понимал, что пока еще не годен для строя, но надоедал врачу по иной причине: просил отпуск по ранению.

– Леонид Алексеевич, голубчик, все отпуска запрещены. Категорически. Отпускаем только комиссованных. Вот ежели на комиссию…

Но комиссии Старшов не хотел. Стремительный ночной бой у Горелово, бессмысленная и жестокая смерть Арбузова и тихое, ласковое «братишка», прозвучавшее из уст привыкшего к окрику, угрозам и мату Желвака, давали надежду, что не все еще потеряно, что армия возродится, что немцев выгонят с захваченных территорий. И он, поручик Старшов, поклявшийся своей честью служить, не щадя ни крови, ни самой жизни, обязан был вложить свой кирпичик в возрождаемую мощь России. Теперь у него появились основания верить в это возрождение.

А еще он каждый день писал письма, понимая, что они не доходят до адресата, что почта еще только-только налаживает разорванные связи. Но адресатом была любовь к Вареньке, к детям, ко всем близким и родным, и он спасался от тоски этими письмами. А в последнее время, сообразив, писал в два адреса: в Княжое и в Смоленск. И наконец-то получил ответ:

«Глубокоуважаемый Леонид Алексеевич!

Варя была в Смоленске, наводила справки о Вас. Не знаю, что ей удалось узнать, но она неожиданно покинула наш дом, и мне неизвестно, где она сейчас. Ваши письма (я получила три) перешлю с первой же оказией: почта не работает.

Искренне желаю Вам скорейшего выздоровления.

Ваша Ольга Кучнова».

Странное было послание. Сухое, обиженное и словно написанное под диктовку. Последнее Леонид допускал, хорошо зная перепуганную осторожность Василия Парамоновича. Но и в горячем бреду не мог представить, что все его письма Кучнов аккуратно передает «по инстанции», где они исчезают тихо и бесследно. И потому написал Ольге отдельно, умоляя сообщить, что ей известно о детях, о жизни в Княжом, куда и почему уехала Варвара. Однако ответа на это письмо он так и не получил. А вскоре, во время утреннего визита к главному врачу, узнал приятно удивившую его новость:

– Вас вызывают в Москву, Леонид Алексеевич. Вот запрос.

Запрос был подписан Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем. Старшов много слышал о бывшем начальнике штаба, а затем и командующем Северным фронтом, но никогда с ним не встречался и был очень удивлен, что столь высокий военачальник вспомнил вдруг о каком-то командире роты.

На следующий день он выехал без всяких проволочек. В вагоне нещадно курили, нещадно матерились, нещадно выясняли отношения. При выписке Старшову выдали солдатскую шинель, под которой он благоразумно спрятал маузер, в споры не вступал, избегал бесплодных разговоров и через сутки с небольшим добрался до Москвы. Военный комендант на основании запроса выдал ему талоны на питание и адрес общежития. Общежитие, оказавшееся бывшей гимназией, находилось в переулке неподалеку, Старшов без труда разыскал его.

– Интересовались тут вами, Старшов, – сказал дежурный при входе. – Ждут в семнадцатой комнате.

– Кто ждет?

– Командир Сибирского полка. Фамилия какая-то чудная.

Бегом по лестнице Леонид подниматься еще не мог, но спешил, не обращая внимания на одышку. И все ломал голову, что же это за командир полка с чудной фамилией. Нашел семнадцатый номер, распахнул дверь.

– И всегда-то мы странно встречаемся, Старшов.

– Викентий Ильич? Погодите тискать, я контужен.

– Садитесь, садитесь, прорицатель, – улыбался Незваный. – Я ведь так до саратовского веника и не добрался, и слава богу, что не добрался. Гляньте на стол: жду вас с пшеничным хлебушком, салом и флягой спирта. Мне мои сибиряки раздобыли.

– Я еле-еле оклемался, Незваный. Какой там, к черту, спирт.

– Сырец малость пованивает, но пить можно. А насчет контузии бросьте. Меня валяло побольше вашего, и дырок во мне тоже, пожалуй, побольше, так что слушайтесь старших. Пойдете ко мне начальником штаба?

– Давайте разберемся, а? Как вы превратились в сибиряка?

– После доброго глотка, Старшов. Рад, что ты жив, рад, что вижу тебя, но больше