Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– Что предложить продумал?

– Репетирую, – буркнул Незваный. – Я в любительских спектаклях играл. Давай лучше выспимся, а?

Но выспаться не удалось. Ночью явился Утков вместе с комиссаром.

– Девчонку задержали. Отвечать отказывается, начальства требует.

– Погоди, оденемся.

Петр вышел. Командиры торопливо одевались.

– Не девчонка она, – вдруг сказал Тимохин.

– А кто?

– Сам увидишь. Утков, давай ее!

Вошла очень юная девушка в кофте и юбке, с платочком на плечах: так одевались мещанки многочисленных южных городков. Свежее личико, смелые, даже дерзкие глаза со странной синевой, а главное, манера держаться независимо без вопросов убедили Старшова, что комиссар прав. Перед ними стояла барышня, и все это сразу поняли, а Леонид вдруг поймал себя на мысли, что так, именно так выглядела юная Варя, когда он, набарахтавшись в прудовой тине, выбрался на берег.

– Ваше имя, мадемуазель? – спросил он.

– С вашего позволения, сначала – дело. Начальник контрразведки должен уйти.

– Чего? – с хмурой недоверчивостью спросил Петр.

– Таковы условия, по которым ваш полк был переброшен на этот участок.

Командиры переглянулись. Потом комиссар сказал:

– Выйди, Петр.

Утков вышел, вызывающе хлопнув дверью.

– Ну? – спросил Тимохин. – Что велено передать?

– Приказано ждать вашего вопроса.

– Вы дерзки, мадемуазель, но красота с избытком искупает дерзость, – улыбнулся Незваный. – В каком ритме передвигаются те, кто вас послал?

– Четыре шага – вдох, четыре – выдох.

– Присаживайтесь, – Старшов подал стул. – Тот, кто вас послал, давно закончил в юнкерском?

– Вместе с моим братом, но это несущественно.

– Ваше имя?

– И это несущественно. Впрочем, чтобы хоть как-то общаться, зовите меня Лерой.

Говоря это, она в упор смотрела на Старшова, то ли вспоминая о чем-то, то ли пытаясь о чем-то напомнить ему. Он столкнулся с нею взглядом, но Лера не опустила глаз, не потупилась, что следовало бы сделать барышне ее возраста. И опять Леонид подумал, что она кого-то неуловимо напоминает: «Нет, пожалуй, не Варю. А может быть, все-таки ее?»

– Что вы имеете нам доложить, мадемуазель Лера?

– Только то, что мне приказано. Группа будет прорываться на вашем участке. Сегодня среда? Значит, в субботу на рассвете. Командующий просит об артиллерийской поддержке и демонстрации атаки в течение получаса.

– А своя артиллерия у вас есть? – спросил Тимохин.

– Три действующих батареи идут на конной тяге. Имеют в запасе по пять снарядов на орудие. Остальные пушки волокут на быках в обозе. У нас много раненых и мало патронов.

– На ура прорываться будете? – насмешливо улыбнулся Незваный.

– Кавбригада – это наша единственная ударная сила – в настоящее время уже должна была подтянуться к ближним тылам противника. Одновременно с началом атаки командующий просит вас перейти в атаку всеми силами, но артогонь вглубь не переносить.

– Когда закончили гимназию? – вдруг поинтересовался Незваный.

– В семнадцатом.

– И сразу пошли воевать?

– Как только постучали в дверь, – улыбнулась Лера и опять посмотрела на Старшова. – Кажется, теперь я вам доложила все.

– У вас глазки не смотрят, – ласково сказал Викентий Ильич. – Комиссар, проводи барышню к нашим женщинам.

Когда они вышли, Незваный сорвался с места, покрутился по избе, закурил и снова уселся напротив Старшова.

– Все прекрасно, а ты хмуришься?

– Кавбригада. Если белые засекут ее движение…

– После принятого решения слово «если» для офицера не существует, Леонид. А то не быть тебе генералом.

– На переговоры идти нельзя, Викентий. Кроме того, сейчас, когда появилась связь с группой, это вообще бессмысленно.

– Наоборот! – горячо возразил Незваный. – У группы практически одни клинки кавбригады. Если мы отвлечем противника…

Спорили они долго, но Викентий Ильич все же настоял на своем. До предполагаемой встречи на ничейной земле оставались еще сутки, и Леонид надеялся, что с помощью Тимохина ему удастся отговорить Незваного от рискованного предприятия. Но комиссар неожиданно согласился с доводами командира полка, и вопрос был решен окончательно.

– Все будет хорошо, Леонид. Ты забыл, что я – осколок армии Самсонова? Уж если мне тогда повезло…

4

Утро пятницы было тихим, томительным и на редкость жарким. Старшов лежал в окопчике охранения впереди линии обороны. Полк стоял чуть выше белых, державших утопающий в зелени городишко, в котором сходились четыре шоссейные дороги. Рядом расположились комиссар, Утков и неразговорчивый, собранный Незваный. Комиссар о чем-то говорил с особоуполномоченным, а Леонид, припав ухом к земле, напряженно вслушивался, не донесется ли конский топот или треск пулеметных очередей. Его не оставляла мысль, что разведка противника могла обнаружить кавбригаду группы, что все поняли их игру и теперь лучшие стрелки белых изготовились расстрелять командира красных на ничейной полосе.

В полдень сигнальщик, отобранный лично Тимохиным, вылез из полковых укрытий и, размахивая белым флагом, пошел навстречу противнику. И обе стороны затаили дыхание, ожидая внезапного выстрела, пулеметной очереди или еще чего-нибудь непредвиденного. Но ничего не произошло: сигнальщик отмерил половину пути, воткнул в землю древко флага и столь же неторопливо вернулся к своим.

– Моя очередь. – Незваный вынул из кобуры наган, протянул Старшову: – Дарю.

– Опять предчувствия?

– Надоел мне твой бандитский маузер. – Викентий Ильич легко вскочил на бруствер. – Черт, сапоги не чищены.

И неспешно зашагал к белому флагу. В бинокль было видно, что из противоположных окопов тоже поднялся офицер и направился к месту встречи. Они сошлись у флага, церемонно отдали честь друг другу, слова не доносились, но Старшова сейчас мало интересовал их разговор. Он до рези в глазах вглядывался в белого офицера, то и дело поправляя наводку: что-то знакомое чудилось ему в суховатой фигуре… «Мания у меня, что ли? – думал он. – Все кого-то напоминают…»

О разговоре он узнал потом.

Навстречу Незваному шел молодой подполковник, черноглазый и загорелый, с демонстративно открытой пустой кобурой на двойной портупее. Сабли при нем не было, но он по привычке придерживал левую руку у бедра. Окопные офицеры, как правило, обходились без сабель, из чего Викентий Ильич заключил, что подполковник в грязи и снегах с солдатами не валялся. Они откозыряли друг другу, но не представились, что соответствовало договоренности, а лишь назвали должности: парламентер представился начальником штаба.

– Придется называть вас полковником. – Он чуть шевельнул тонкой ниточкой черных усов, изобразив улыбку. – Итак, полковник, вами движет человеколюбие?

– Не только, хотя знаю о сыпняке в вашей части. Это предлог для моего человеколюбивого комиссара.

– А суть?

– Идиотизм происходящего, полковник. Русские стреляют в русских, стараясь непременно попасть. Вы считаете это нормальным?

– А почему вы задаете вопрос, так сказать, с той стороны? Ведь вы – кадровый офицер.

– Я – кадровый офицер русской армии и мобилизованный командир армии Красной. Однако вы не ответили на вопрос.

– Я – из рода врачей, готовился, что естественно, в